Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

сила меьшинства

Глупцы те, кто не верят в чудо возрожденного Израиля

Три года назад в День Поминовения павших в войнах Израиля мы вместе со всем Израилем, выйдя из машины, стояли на шоссе, опустив головы в память о наших мертвых. И в тот же день «после звезды» уже веселились («утром плачут,  вечером скачут») на перекрытой от движения улице Яффо, где иерусалимцы с особым размахом отмечали 70-ый День Независимости Израиля. Израиля, восозданного всем смертям назло и во исполнение древнейших библейских пророчеств, еще до вавилонского пленения предсказавших,  что мы потеряем Израиль, и что мы его снова обретем.

Одно из них,  пророчество Исайи - 8-ой век B.C. 

Да, да, того самого, который изрек великое, но еще несбывшееся о народах замли: «перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать»

А вот это из Книги Пророка Исайи, гл.66, сбылось, что называется, как по писанному: 

8 Кто слыхал таковое? кто видал подобное этому? возникала ли страна в один день? рождался ли народ в один раз, как Сион, едва начал родами мучиться, родил сынов своих? 

9 Доведу ли Я до родов, и не дам родить? говорит Господь. Или, давая силу родить, заключу ли утробу? говорит Бог твой. 

10,11 Возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нем, все любящие его! возрадуйтесь с ним радостью, все сетовавшие о нем, чтобы вам питаться и насыщаться от сосцов утешений его, упиваться и наслаждаться преизбытком славы его.

Глупцы те, кто не верят в чудо возрожденного Израиля. Или хуже того, пытаются извести его шантажом; навредить ему бойкотами, угрозами, подлыми резолюциями ООН.  И все это, вместо того, чтобы «возрадоваться с ним радостью».  Самое снисходительное,  что можно о них сказать — 

Collapse )
фотка 1

Жильцы — часть 1

«Нева», февраль, 2014

Часть 1 --->Часть2 --->Часть3 

Я их не искала. Они сами меня находили. Начиналось, обычно, с телефонного звонка. И где только они брали мой номер? 

– Можно посмотреть вашу студию? 

– Мы не сдаем.

– Но у вас же все равно пустует внизу, и с мебелью, а мне жить негде. Ну, хоть на пару месяцев.

– Какого вы роста?

– А зачем вам?

– Если выше метра восьмидесяти, не тратьте зря время. Потолки внизу – два метра.

**********************

Роза и Муза

Первой студию обживала Роза. В низкие потолки она вписывалась с солидным зазором, сантиметров эдак в пятьдесят. Так что в этом смысле, Роза к нашему жилью вполне подходила. Перевозил ее сын – высокий невозмутимый красавец с роскошными мопассановскими усами. Роза не доставала ему до плеча. Было странно думать, что когда-то он целиком умещался в крошечном теле этой суетливой женщины. Сын приехал в Америку давно, и, по словам Розы, настолько "хорошо стоял", как она всем, включая нас с мужем, желала бы "стоять". Правда, о причине, позволившей сыну достичь такого благополучия, Роза умолчала. Почему он при таком достатке поместил ее жить в студии за гаражом, также осталось невыясненным. Зато прояснились другие, совершенно ненужные мне, детали из жизни Розиного первенца. 

– А рост-то, рост, вы видели такой рост у людей? Мальчик, тьфу, тьфу на него, был не в року, большой, на сухую не пролезал, а воды ж отошли, – говорила она так взволновано, как будто воды у нее отошли этой ночью, а не 35 лет назад. Эту волнующую историю из области акушерства и гинекологии Роза поведала мне еще в гараже в первые пять минут нашего знакомства. Чтобы ненароком не услышал сын, которым Роза явно гордилась и, судя по всему, немножко побаивалась, говорила она почти шепотом, который влажной скороговоркой вливался мне в самое ухо. Тогда я еще не знала, что Роза обо всем без исключения говорит необычайно быстро и, как бы, слегка задыхаясь от волнения. Нескончаемый поток сознания изливался из нее свободно, как на кушетке у психоаналитика. Что-то в этой опасливо–назойливой скороговорке и во всем Розином облике напоминало героиню известного чеховского рассказа, которая по утрам "пила кофей безо всякого удовольствия". Не подозревая об этом, Роза была еврейской разновидностью этого бессмертного женского образа. 

– Я по телефону забыла сказать, что с животными нельзя, – с трудом нашла я способ прервать Розу. 

– А кошек, как же шь, тоже нельзя? – почему-то переходя на еще более низкий шепот, спросила Роза, глядя на меня жалобными глазами чеховской просительницы.

– Нельзя, – строго подтвердила я. – А что, имеется кошка?

– Да нет же шь, – не очень уверенно сказала Роза. Но заметив мой насторожившийся взгляд, с досадой махнула рукой: "Та за каких кошек вы говорите? Кошки мои в Одессе все пооставались."

Несмотря на то, что знакомство с этой женщиной с самых первых минут отозвалось во мне тревожным предчувствием каких-то мелких неприятностей, выходило так, что по всем условиям Роза в жилички проходила.

Я показала ей, как прямо из студии выходить на задний дворик и договорилась о ежемесячной оплате – в начале следующего месяца за предыдущий. 

Объяснять ей, или кому угодно, почему с животными нельзя, я не собиралась. Мой бедный муж за сомнительное счастье жить со мной под одной крышей никогда не мог завести себе ни попугая, ни канарейку, ни, даже, морскую свинку, не говоря уже о собаке, или кошке...Когда у человека с юности бессонница – его свет лунный донимает, а уж домашние животные в деревянном, насквозь прослушиваемом доме, точно – лишние. Из–за этого у меня всегда было какое-то неясное чувство вины перед ним. Если бы он женился на нормальной женщине, то, наверняка, завел бы дома целый зверинец. А так, у него был только аквариум. Огромный, роскошный аквариум с красивой подсветкой, с морской флорой на дне и рыбами неправдоподобно-экзотических форм и расцветок. Рыбы молчат – в этом их преимущество, но, с другой стороны, даже самую редкую золотую рыбку за ухом не потреплешь. Каждый раз, когда он заигрывал на улице с чужими собаками или ласкал в гостях хозяйских кошек, я с грустью сознавала, что лишила его удовольствия, легко доступного любому другому смертному. Нечто похожее испытывает, наверное, бездетная женщина, когда видит, с какой радостью ее муж возится с соседскими ребятишками.

Больше всего люди любят говорить о себе. Вот я, прямо на ваших глазах забросила Розу, как только заговорила о своей бессоннице. Хотя, вспоминать об этой женщине пока она жила у меня, мне, как раз, и хотелось не чаще одного раза в месяц – в день платежа. Просто в то время мне было вовсе не до жильцов. Если о Розином первенце можно было уже не волноваться, то наш как раз входил тогда в "переходный возраст" и до обморочного состояния пугал меня своими выходками. Каждый день новыми. Бесконечные вызовы в школу. Мелкое домашнее воровство. Заброшенные занятия скрипкой. Подозрительное окружение. Когда-то мне помогали такие старомодные средства от бессонницы как вечерние прогулки и стакан теплого молока на ночь. Но уже года за полтора до появления в нашем доме Розы не помогало ничего, кроме убойных доз снотворного, да и с ними ни разу не удалось доспать до будильника. Ни сделанные на заказ деревянные жалюзи, которые не пропускали свет даже днем, ни сверх–технологичный матрас, принимающий форму тела, не оправдали затрат.

Первую неделю Роза никак не обнаруживала своего присутствия. Живет себе человек и живет, никому не мешает. Вход, слава богу, отдельный. Неожиданности начались в конце второй недели. В субботу меня разбудил тошнотворно памятный с детства запах. Так пахла лоснящаяся жидкость, столовую ложку которой в меня насильно вливали по утрам начиная со старшего ясельного возраста. Да, сомнений не было – в спальне стоял невыносимый запах разогретого рыбьего жира. Кому-то это могло бы показаться не стоящим внимания пустяком. Кому-то, но не мне, в чьем организме, благодаря многолетней пытке тресковым жиром, выработалось устойчивое отвращение к любым рыбным запахам. 

– Теплый воздух поднимается вверх, – напомнил мне, обладающий патологической памятью на все, чему его учили с первого класса средней образовательной школы, муж. Вникнуть в подробности закона Гей–Люссака, которые он начал мне неторопливо излагать, я не успела, так как нечесаная в ночной рубашке метнулась вниз по лестнице и, не постучавшись, рывком открыла дверь в студию. 

Розы в комнате не было. На столе, посреди неубранной с завтрака посуды, сидела... черная кошка и в упор смотрела на меня тревожными желтыми глазами. В следующее мгновение передо мной в режиме ускоренной перемотки промелькнуло все, что я слышала, читала или знала о людях-оборотнях, с небольшой остановкой сознания на голливудском сюжете "женщина-кошка". 

Collapse )
фотка 1

Жильцы — часть 2

Часть 1 --->Часть2--->Часть3 

Птицелов

Со временем образы Розы и Музы потускнели и почти стерлись из нашей памяти. Так же, как из самой студии почти бесследно выветрился нечистый, хотя и вечно волнующий запах ленинградского подъезда. Я продолжала стойко отвечать "нет" на редкие звонки соискателей комнаты за гаражом, пока, в один прекрасный день... 

"Недавно приехал... С мамой...Снимал меблированную квартиру... Мама умерла месяц назад... Работы пока нет... Одному квартиру не вытянуть...Разрешите взглянуть на Вашу студию", – нетребовательно, тихо, как будто через силу. Наверное, все дело было именно в этом изумительного тембра и кротости голосе, а не в печальных обстоятельствах чужой жизни. Те, у кого не было "обстоятельств" никогда не звонили. "Наверняка, москвич или, наш, питерский", – подумала я, с ходу распознав привычную уху манеру произносить гласные, и назначила день и время. 

В назначенное время раздался робкий звонок. То, что я увидела, заставило меня в изумлении шарахнуться вглубь гаража: на пороге стоял исполинского роста...мальчик. Чудовищный этот ребенок был одет в коротенькую бежевую курточку с капюшоном. Бесполезно-длинные руки выпрастывались из рукавов как у дитяти давно переросшего свои одежки. По-детски обветренные, они безвольно свисали вдоль нескончаемо-долгого туловища. Голова отрока как у гигантских рептилий юрского периода была непропорционально маленькой и терялась где-то в поднебесье. На лице блуждала безобразная в своей неестественной напряженности улыбка. Надо сказать, что рассмотреть это при моем росте не свернув шеи, было непросто.

Спустя мгновение стало понятно, что это вовсе не мальчик, а мужчина лет, эдак, сорока с прямой полуседой челкой поперек лба и скорбными глазами под длинными пушистыми ресницами. Странно, очень странно выглядел этот человек. Как если бы кто-то, дожив до сорока, все это время ни на один час не прекращал вытягиваться в длину. И звали его по-детски – Юлик. Так он, по крайней мере, представился, старомодно склонив голову. 

"Юлик" – это, наверняка, мать его так называла. Прожил с нею всю жизнь, вот и привык. Представляю, как она его любила. Как все другие матери, только еще больше. Потому, что ребенок ее такой...не такой, как все, несуразный, нелепый, никому кроме нее ненужный. Знакомила его с дочерьми сослуживцев, подруг...да какое там... как же страшно ей было умирать, зная, что она оставляет его одного " – впала я в то состояние легкого транса, при котором могу угадывать прошлое малознакомых мне людей. 

Это способность обнаружилась у меня давно, еще в нежном отроческом возрасте, а со временем сделалась рутиной. Случайной ее жертвой мог стать кто угодно: полубезумная старуха, заговорившая со мной на остановке питерского трамвая или шофер такси с речью и внешностью университетского профессора, а сегодня вот – жильцы, Юлик. Забавно, что глядя на мое враз поглупевшее, с полуоткрытым ртом и немигающими глазами лицо, никто из них не подозревает, что в этот момент в голове моей неясно вырисовывается драматическая канва их единственной и неповторимой жизни.

А, между тем, Юлик, стоящий в проеме гаража, продолжал застенчиво-выжидательно улыбаться. Во время телефонного разговора ему по халатности не были выставлены два сакральных условия – про рост и домашних животных. Так что он еще не знал, что в высоту примерно на полторы головы превосходит положенные размеры, о чем мне и пришлось с сожалением ему сообщить. 

– У меня абсолютно безвыходная ситуация, можно я все-таки взгляну на вашу студию? – тихо спросил Юлик, печально взирая на меня откуда-то с высоты птичьего полета. 

Чтобы произнести эти слова, ему пришлось сделать над собой видимое усилие. Лицо его приобрело при этом еще более страдальческое выражение. 

...Так Юлик стал у нас жить. 

Потолок в студии приподняли на пять сантиметров за счет снятия звуковой изоляции. Что касается душевой, то там пришлось поставить стул, а иначе новый постоялец уперся бы затылком в самый ее потолок. О строжайшем эмбарго на внос в дом всех видов домашних животных было объявлено в день въезда. Хотя Юлику было явно не до морских свинок. Переехав к нам с двумя чемоданами, в одном из которых были книги по физике, он немедленно начал искать работу по специальности; кажется, это было что-то связанное с "физикой полимеров" или с чем-то еще абсолютно мне чуждым. 

Чтобы получить работу нужно пройти интервью. С этим у нашего жильца возникли вполне предсказуемые трудности. Он никак не мог научиться двум простым, но необходимым вещам: на протяжении всего интервью смотреть в глаза собеседнику и энергично трясти его руку на входе и выходе, сопровождая этот процесс широкой американской улыбкой. "Интервью" проходили у нас так. Робко постучав в дверь, он, нелепо загребая огромными ногами, подходил к столу. Вместо мужественного рукопожатия у него выходило осторожное касание. Вместо белозубого американского оскала – виноватая улыбка. Я продолжала стоять, а он утопал в кресле, как будто хотел уменьшиться в размерах или, лучше того, вообще испариться. При такой расстановке тел в пространстве глаза наши находились примерно на одном уровне. Каждый раз, отвечая на первый и обязательный вопрос любого интервью – расскажите пожалуйста о себе – Юлик, в грубое нарушении инструкции, упорно отводил глаза. По-английски он говорил совершенно свободно, но это не снимало ужасной его скованности. – Не тратьте на меня время, все равно ничего не получится, – говорил он, печально глядя из под пушистых ресниц куда-то в сторону.

Collapse )
фотка 1

Жильцы — часть 3

Часть 1 --->Часть2 --->Часть3 

Леночка

Не успел в комнатe за гаражом увянуть роскошный букет  белых гладиолусов, как в ней объявился новый жилец. Вернее, жиличка. Привела ее моя знакомая. Мы когда-то начинали вместе, буквально прилетели на одном самолете, и с тех пор встречались раз в год в этот день у них или у нас. Кроме этой общей даты нас давно уже ничего не связывало. Но отказать ей я не могла.

- Выручи, - взмолилась она. - Одноклассница бывшая. Шестой месяц в проходной у меня живет. Сил моих больше нет. 

История Леночки, так звали ее гостью, легко могла послужить сюжетом современного плутовского романа о похождениях молодой русской авантюристки.

В конце 90-х жена известного в Хабаровске футбольного тренера и мать трехгодовалого ребенка взяла в банке ссуду на открытие ресторана в престижном районе города. Дело так резко пошло в гору, что через полгода сюжет о ресторане и его хозяйке  транслировался по местному телевидению в качестве примера успешного частного предпринимательства. В те годы действовала американская программа "Next Generation", созданная для развития бизнеса в стране, которую еще недавно числилась "врагом номер один". Предприимчивой Леночке предложили в составе группы молодых бизнесменов проехаться по крупным городам западного побережья Соединенных Штатов, чтобы поучиться тонкостям ведения ресторанного бизнеса. Бездушные янки в Американском консульстве города Владивосток взяли с нее подписку, что она в положенный срок вернется на родину. Но она не только не вернулась, а в самое кратчайшее время получила вид на жительство. Самое же невероятное в этой истории то, что Леночка сумела прибиться к одной хорошо известной мне еврейской конторе, оплатившей ей высоко котируемые среди эмигрантов курсы медсестер.

Почему она нарушила слово и не вернулась домой к малолетнему сыну и мужу-тренеру, и как ей, русской, да еще  владелице успешного бизнеса удалось стать клиенткой благотворительной еврейской организации - об этом бывшая одноклассница Леночки умолчала. 

Не вникая в детали, я просто выполнила чужую просьбу - взяла Леночку на постой.

К появлению новой жилички я отнеслась довольно равнодушно. А вот у нашего сына-студента, Леночка вызвала живейший интерес. Он пребывал еще в том незрелом состоянии мужского ума, когда женщины оцениваются исключительно по достоинствам или недостаткам телосложения, а идеальные пропорции леночкиной фигуры бросались в глаза даже при самом мимолетном взгляде.

Сын, обладатель обманчивой славянской внешности, назойливо кружил вокруг нас, то и дело под какими-то фальшивыми предлогами вклиниваясь в разговор. Леночка, безошибочно отнеся это на свой счет, заметила с довольной улыбкой: "симпатичный какой, на Есенина молодого похож". 

Странное дело, но улыбка, которая часто красит самые невзрачные лица, придавалa ей сходство с каким-то малопривлекательным зверьком из отряда мелких грызунов. Но стоило улыбке исчезнуть, как Леночка вновь оборачивалась молодой,  по-славянски миловидной женщиной.

От других эмигранток ее отличала свободная небрежность туалета, заметная в самых мелких деталях. И, пожалуй, это было то единственное, что мне в ней понравилось. Короткие льняные шорты подчеркивали стройность ног, отполированных до гладкости морской гальки. К этому следует добавить холщовый рюкзачок за спиной, тряпичные тапки в бело-синюю полоску и схваченный резинкой тугой белобрысый хвостик, полу-прикрытый цветной банданой. Что говорить, Леночка прекрасно усвоила тот непарадный легкомысленный стиль, который принят здесь всегда и везде кроме свадеб, похорон и офисов, да и то не всех. Возраст ее на первый взгляд определялся в широком диапазоне от двадцати пяти до сорока. 

В первый же вечер Леночке был вручен длинный кондуит, содержащий перечень всех запрещенных животных, включая говорящих попугаев, дрессированных мышей и ручных питонов. Ознакомившись с ним, она, не задав ни единого вопроса, заметила, что в платяном шкафу недостает "плечиков".  Просьба была  вполне законная.  Три огромных чемодана из Хабаровска, плотно набитых вещами требовали значительно большего количества вешалок, чем те, которыми легко обходились ее предшественники.

Интересно, что мой хваленый дар угадывать прошлое с Леночкой не сработал. То есть, натурально, дал полный и абсолютный сбой. При первом разговоре с ней никаких видений в лице мужа-тренера и брошенного на его попечение младенца, не возникло, а так - забрезжило что-то муторное, с рваными краями, неопределенно-болотного цвета. Глупо, конечно, но я решила держаться от нее подальше и ни в какие обстоятельства ее жизни не вникать.

В конце разговора она сказала:

- А чего вы мне выкаете? Я вроде моложе вас буду. И, вообще, я больше на "ты" привыкла.

- А я, как раз, больше на "вы", - сказала я, наивно полагая, что этим раз и навсегда устанавливаю дистанцию между нами.

Никакой дистанции, однако, не понадобилось. 

Collapse )
сила меьшинства

В рабстве у нового фараона

И впервые взглянет, незнаком с бичами,
Целый род на солнце - гордыми очами!
Хаим Бялик

Начнем мы с седой древности, но рассказ наш будет не о ней, а о том, как потомки тех, кто сумел выйти из египетского рабства, оказались в плену другого фараона, куда более коварного, чем фараон-угнетатель времен Исхода.

Более трех тысяч лет назад наши далекие предки ради обретения свободы совершили массовый побег из египетского плена. Правда, решились они на такое рисковое предприятие по научению и под руководством лучшего в мире Организатора и наших побед, и наших побегов. Потом это вошло в главную книгу человечества Главой «Исход». Из Египта вышло скотоводческое племя, верующее в единого Бога и обрезающее на 8-ой день своих сыновей. После дарования Торы, т.е. Закона, полученного Моисеем от Всевышнего, племя это превратилось в народ, живший по обретенному в Сионском Откровении учению.  

Сионское Oткровение – эта кульминация Исхода. Здесь зародились не только иудаизм, но и христианство. Без Песаха нет Пасхи. Ведь «Тайная Вечеря», на которой впервые установлено таинство Евхаристии и предсказаны судьбы христианства и мира, есть ни что иное, как Седер, который «ведет» Христос. И апостолы, как освящено тысячелетней традицией, преломляют за этим столом мацу –«сухой хлеб изгнания», и пьют традиционные четыре бокала вина, и славят Господа, который «рукою крепкой, и мышцею высокой вывел их из земли фараона». Когда евреи ушли в 2000-летнее изгнание, их мораль распространялась христианами в Европе и, в конечном итоге, по всему миру - отсюда иудейско-христианская этика. 

Поселенцы, основавшие Америку, были вдохновлены видением Синая. Они просили короля Георга III отпустить их, как евреи просили об этом фараона во времена Исхода. Американские колонисты давали своим детям библейские имена. Америка была для них Землей Обетованной. Для Большой Печати Соединенных Штатов Бенджамин Франклин предложил сцену, где Моисей переводит Детей Израиля через Красное море. «Декларация независимости» была написана Томасом Джефферсоном, но семена ее посажены на Синае. «Все люди созданы равными и наделены их Создателем определенными неотъемлемыми правами». 

Пасхальный Седер – древнейшее в мире, на протяжении трех с половиной тысячелетий ни разу непрерываемое ритуальное действо. Евреи впервые отметили его еще в Египте, в ночь ухода. 

«Возьмите кровь жертвенных животных и помажьте оба косяка и перекладины дверей в домах, где вы их едите.  В ту же ночь съешьте мясо, поджаренное над огнем, приправленное горькими травами, с хлебом, приготовленным без закваски… Ешьте так: пусть пояса ваши будут завязаны, ноги обуты, а в руке – посох. Ешьте быстро. Это – Господня Пасха.» 

Каждый еврей, которому в эту ночь предписано не сидеть, но возлежать за праздничной трапезой, должен чувствовать, что он лично искуплен из рабства. Ведь «возлежать» может только свободный человек.  Свобода – вот ключевое слово этого вечного, как сами евреи, праздника. На столе вино, маца и горькие травы. В руках у сидящих за этим столом Агада с четырьмя вопросами: «Почему эта ночь отличается от всех других ночей?» Рассказывать об этом сыну является обязательной заповедью для любого еврейского мужчины.

В то время, как Пасхальный обряд взывает к памяти поколений, к передаче традиционных ценностей от отца к сыну, языческая культура, в которую все больше погружается Запад, велит делать нечто противоположное.  Фараон говорит Моисею: «Кто такой Господь, чтобы я внял Ему и отпустил твой народ?» 

Примерно так же рассуждают прогрессисты и их преданная медийная обслуга — Си-Ан-Ан со товарищи. «Забудьте вы этого  привередливого, грозного, карающего, к тому же, невидимого Бога», - говорят они нам. Поклоняйтесь нашим понятным, сверхтерпимым  языческим Божкам: мультикультурализму, открытым границам, поздним абортам, гомосексуальным бракам, борьбе с расизмом, наркотикам, общим сортирам и возможности выбора во всем, включая собственный пол. 

Пренебрегать законами Синая стало модной светской заповедью. Вместо провозглашения семейных ценностей в пример для подражания ставятся самые немыслимые блуд и извращения, с которыми детей нынче знакомят чуть не с ясельного возраста. 

Collapse )
сила меьшинства

Предпасхальное пупурри: Весна. Поджечь хамец и плакать!

1. 

Анна Лихтикман - Родилась в 1969 году в семье физиков и лириков. Разъезжала по советской квартире на пылесосе в форме ракеты. Если ваш был в форме спутника, то мы принадлежим к разным поколениям. Приехала в Израиль в 1990-м. Окончила иерусалимскую Академию художеств. Собиралась стать художником-концептуалистом, но потом решила зарабатывать на жизнь честно: делаю иллюстрации к книгам, журналам и сетевым проектам. Живу в Иерусалиме.

Анна Лихтикман — умница, красавица, да и пишет еще,  как рисует...
Анна Лихтикман — умница, красавица, да и пишет еще, как рисует...

Краем уха мы все что-то слышали про обсессивно-компульсивное расстройство. Это все неправда и не про нас. Мы, как интеллигентные люди, уважающие традиции, просто уберем на кухне. Мы вымоем холодильник, протрем за плитой. Мы тихо избавимся от квасного. Сделаем все, что положено, но без ажиотажа, без этого вот надрыва. Мы не будем чистить ушными палочками щели между плитками пола, не будем ковырять зубочистками в стереосистеме.

Мы не будем сходить с ума из-за хлебных крошек. Если мы работаем в офисе, то за две недели до праздника мы не будем каждый день приносить на работу пачки печенья, залежавшиеся у нас в буфете, даже если они совсем свежие и нераспечатанные. Даже если они распечатанные, но совсем как новые и в них нет деталей от «Лего». Даже если в них попадаются детали от «Лего» и кукольные головы, но лишь изредка. Даже если печенье невкусное, кем-то обгрызанное и в нем полно деталей от «Лего», но нам жаль его выкидывать. 

Мы не будем вывешивать на офисной кухне карикатуры про домохозяек и египетское рабство. Мы не будем спрашивать всех: «Где вы празднуете Песах?» Если мы начальник, то мы не будем дарить своим работникам уцененный сервиз и набор кухонных полотенец. Если мы женщина, то мы не будем искать в интернете Супермощный Пароочиститель. Мы не будем перетряхивать карманы в поиске хлебных крошек, пылесосить шторы, тапки, абажуры, кукольные головы и мишек Тедди. Мы не будем с каким-то новым нездоровым интересом смотреть на кота. Мы не будем вспоминать о том, сколько крошек застряло в клавиатуре. Мы не будем долго бить ею об стол, а потом с интересом разглядывать трофеи. Мы не будем фотографировать крошки, добытые из клавиатуры, и публиковать снимок в Фейсбуке, сопровождая его восклицательными знаками. Мы не будем изображать идеальную хозяйку перед мужем и подругами. Если мы подруга, то не будем хвастаться, что мы-то давно уже все убрали, упрятали подальше свой Супермощный Пароочиститель и теперь запираем квартиру и уезжаем всей семьей в бунгало на побережье.

Если мы муж, то мы не будем вспоминать, как в армии чистили что-то зубной щеткой, обещать, что завтра купим Супермощный Пароочиститель и новую клавиатуру. Если мы любящий муж, мы не будем предлагать забить на все и самим махнуть в бунгало на побережье до самого праздника.

Мы не будем думать о долбаных хлебных крошках, которые наверняка еще остались в часах, котах, пупках, и электрических розетках. Мы не станем подвергать досмотру джип Барби и обыскивать плюшевого кенгуру. Мы преодолеем эти невротические импульсы. Лишь убедившись в стойкости своих намерений, мы осмелимся выйти на улицу. Мы легко перепрыгнем через мыльные озера, образовавшиеся у соседских дверей, и, легкие, беззаботные, зашагаем в какое-нибудь отвлеченное от всей этой кухонной суеты место. В библиотеку, например. Но путь наш будет проходить мимо рынка, и тут-то и подкрадется к нам искушение. Подкрадется и напрыгнет с неожиданной стороны. Дешевая посуда, которой заполнены все магазины, — вот к чему, оказывается, мы были совсем не готовы! О, белые блюдца! О, коробочки с удобными ячейками! О, одноразовые миски! Совершенство минимализма, матовая мягкость полутени… О, младенческий овал щеки новой чашки! Мы не выдерживаем испытания Великой Белизной. Сначала мы скупаем тарелки и миски, потом — скатерти и салфетки. В каком-то трансе мы покупаем огромный рулон белой бумаги, еще не зная, что намерены с ним делать. Впрочем, мы уже знаем: нужно выстелить ею все, что только можно, но сначала стоит пройтись по поверхностям Супермощным Пароочистителем.

И это еще не все! Главное испытание ждет нас вечером: Испытание Ожиданием Трапезы. В пасхальной трапезе ведь что главное? Главное — смириться с тем, что еды не будет. Да, вроде бы пришли мы в щедрый открытый дом давних друзей. Да, вроде бы суетились вокруг какие-то женщины, бегали по улицам с противнями, прикрытыми фольгой, а за день до того их волоокие мужья сталкивались в супермаркетах переполненными колясками. Ну и что? Нас разве поесть приглашали? Нас приглашали, чтобы приобщить к радости освобождения, вывести из Египта. «Но позвольте-позвольте, — скажем мы. — Мы ведь помним, как полдня рубили салатики. Мы скоблили печь, мы прокаливали ее, чтобы не осталось и духа квасного. Мы выстилали ее фольгой и, кажется, пекли что-то из мацовой муки. Мы, черт возьми, сами тащили сюда, в ваш дом те же салатики и миску с чем-то рассыпчатым и теплым. Да вон же она стоит — в соседней комнате, синеет эмалевым боком!»

Нет. Это мираж. Мы в пустыне. Мы пьем первый стакан, и читаем Агаду, и задаем вопросы, и пьем второй стакан, и читаем Агаду, и поем песни. Пройдет долгих два часа, прежде чем первый лист мацы будет разломан на хрусткие острова, и блюдце с хреном придвинется, словно Красное море.

Между огромных волн, вставших по обе стороны, как стены, проходили наши предки. Нам ли бояться испытаний, которые дарует Свобода?

2. 

Эдуард Бормашенко. Профессор физики Ариельского Университета, ортодоксальный еврей, русский эссеист.

Collapse )
Шмулек

Шмуэл Мушник - Хранитель Хеврона — часть 1

Продолжение — Часть 2

Героя этого очерка знает весь правый Израиль.  По прочтении этого панегирика  он ничуть не возрадовался, а, напротив, дал понять, что я вогнала его в краску. Оказывается, в среде ортодоксальных евреев нельзя вот так открыто восхищаться человеком. Этим ты как бы нарушаешь код его скромности. Но Мушником нельзя не восхищаться. Скажу больше — его нельзя не полюбить. 

И все-таки какую-то практическую пользу я герою своему  принесла. Гид из Кирьят-Арбы, мой френд по ЖЖ, говорил мне, что число жаждущих увидеть Шмулика и его музей после публикации моего очерка заметно возрасло. Особенно меня обрадовало, что в Музее туристы просили показать «ящик для пожертвований, о котором писала Соня». 

Вообще-то о самом интересном я не рассказала.  В один из моих приездов в Израиль Мушник повез нас с подругой на могилу Праматери Рахели под Вифлеемом.  Что мы там увидели, и как Мушник это все прокомментировал, я оставила на потом, да так, ленивица, и не собралась написать. Но еще не вечер. 

Главное, чтобы через 4 дня Израиль избрал  себе такое правительсво, которое ни при каких обстоятельствах не стало бы обменивать «территории на мир».  Тот самый «мир», о котором Мушник говорил так: «Террористы были всегда, но до того, как грянул «мир», мы жили нормальной жизнью. До того, как началось всё это безобразие в Осло, мы могли передвигаться по Хеврону свободно....«

Здесь мало моего текста, но много картин Мушника, Лехаим, 2014

Мушник как он есть. На фотоохоте.
Мушник как он есть. На фотоохоте.

Праотцы мира, возлюбленные Всевышнего,
как можете вы отдыхать в ваших могилах когда мы,
надеющиеся, истощены и нет нам покоя?…
(Из сборника молитв «Анейну»)

Мое знакомство с этим человеком произошло, как и все лучшее в жизни, почти случайно.

В ту далекую уже осень, потеряв очередную постылую работу, с горя, а, скорее, на радостях решила я устроить себе "израильские каникулы". Не куцый американский отпуск в полторы недели, а роскошный каникулярный рай длиною в нескончаемо долгий месяц. Те, ради кого я регулярно наезжаю в Израиль, удобно и равномерно раскиданы у меня по всей стране "от финских хладных скал до пламенной Колхиды...", что в Израиле примерно соответствует пространству от Хайфы до Арада. Я колесила по Стране на автобусе, где на конечных остановках меня встречали друзья и ласково вели в свои кондо, виллы и студии для сладостных ночных бдений за уставленными яствами столами. Так прошло две недели. После этого были безмятежно-короткие стоянки, как в скромном кибуце неподалеку от сирийской границы, так и в белоснежных отелях на берегу каждого из трех израильских морей. Друзья отогрели мою заиндевевшую на чужбине душу, израильское солнце выжгло до негритянской синевы тело - программа минимум была выполнена, а месяц все не кончался. Я уже было собралась вослед невзыскательным российским туристам потратить оставшиеся дни на те самые экскурсии, которыми с высокомерием, свойственным самим израильтянам, давно уж пренебрегала, как в случайном разговоре вдруг возникло это имя - Шмуэл Мушник. Как ни странно, имя это было мне знакомо.

Дело в том, что буквально накануне моего отъезда на одном из израильских сайтов, с которым я тогда тесно сотрудничала, появилась одна прелюбопытнейшая заметка. В ней доказательно, зло и остроумно высмеивались мотивы сооружаемой Израилем «Великой Еврейской Стены». Текст был сработан в блистательном «раблезианском» стиле и поражал таким абсолютным владением «великим и могучим», что в авторе невольно угадывалась "столичная штучка", талантливый журналист или политолог, при этом - недавний репатриант из России. На последнее обстоятельство указывало уже само название - "Надувной Забор", в котором лукаво обыгрывалось двойное значение прилагательного "надувной". У эмигрантов, долго живущих в чужой языковой среде такие находки почти не случаются. Убеждения автора о бесполезности для евреев этого псевдо, как он полагал, защитного сооружения я не разделяла. Однако, из чистого любопытства, которое издавна испытываю ко всем хорошо пишущим на кириллице, не поленилась ввести в русский поисковик имя автора и поняла, что ошиблась в каждом из своих предположений.

Шмуэл Мушник оказался никаким не журналистом и уж точно, не новым репатриантом. На тот момент, о котором идет речь, он уже почти тридцать лет жил в Израиле. И не просто в Израиле, а в Хевроне. И не просто в Хевроне, а в здании легендарной больницы "Бейт Хадаса". И даже не просто в здании, а в квартире того самого аптекаря, который стал первой жертвой страшного еврейского погрома 1929-го года. Накануне приезда в Израиль я прочла "Мой Хеврон" Бен-Циона Тавгера, отчего все как один еврейские жители этого города враз приобрели в моих глазах неколебимый статус бескорыстных героев-подвижников. Но даже среди таких, по определению неординарных людей, Мушник поражал уникальной широтой и разнообразием дарований: художник, фотограф, географ, историк, краевед, гид. В совершенстве владеет тремя языками и может вести экскурсии соответственно на иврите, русском и английском. А кроме того он - создатель и хранитель Музея Истории Хеврона ("Музей Погрома"), а еще - автор уникального труда "Очерки о Земле Израиля", привязывающего сегодняшнюю топографию Страны к "наделам" древнего Израиля. Его картины и фотографии несли отпечаток яркой и обаятельно неупорядоченной личности, что я  безошибочно почуяла еще по прочтении "Надувного Забора".

По-английски таких людей называют shaggy - лохматые. Надеюсь, не требует разъяснений тот факт, что обладатель сверкающей лысины может вполне себе быть "лохматым", в то время, как другому пышная шевелюра ничуть не мешает оставаться скучным добропорядочным обывателем. По статичным фото судить трудно, но то, что он был рыжий и в бороде и, что со всех фотографий смотрел каким-то особенным сосредоточенно-хмурым взглядом - оправдывало почетное звание, которое за ним закрепилось - Хевронский Ван-Гог.

Collapse )
Youth

В Переулке Ильича — часть 1

«Звезда», август 2010

Продолжение — Часть 2

И встает былое светлым раем, 

словно детство в солнечной пыли. Саша Черный

Ссорились. Тиранили подруг.

Спорили. Работали. Кутили.

Гибли. И оказывалось вдруг,

Что собою жизнь обогатили. Игорь Губерман


Не было бы счастья…

В середине 70-х после защиты дипломной работы меня не взяли «по распределению» ни в один из ленинградских «почтовых ящиков», куда кафедральное начальство надеялось пристроить меня в качестве молодого специалиста. Институт Сварки, который был верным оплотом по найму на работу «лиц еврейской национальности», начал в том далеком году сотрудничать с Америкой в области космических исследований. Этого заурядного, вобщем-то, факта было достаточно, чтобы оплот пал. Евреев, закончивших ЛЭТИ по моей скучной специальности, стало просто некуда девать. На кафедре мне так и сказали: «В «Сварку» больше не берут». Советуем Вам, Соня, немедленно начать искать работу самой. «Кого не берут?» - бестактно спросила я кафедрального советчика, который деликатно опустил неприличное к употреблению слово в расчете на мою понятливость. Вопрос был риторический. Один быстрый взгляд в зеркало давал на него совершенно исчерпывающий ответ. 

Как жаль, что простым смертным отказано в провидческом даре увидеть свое, хотя бы не столь отдаленное, будущее. В противном случае в тот мартовский день, когда мне не удалось «распределиться» в закрытое НИИ, я не брела бы зареванная к станции метро Петроградская, недоумевая, как же можно найти работу самой, когда таких, как я не берут даже по указке. Совсем напротив, обладай я этим тайным знанием, я бы радостно и вприпрыжку побежала по Петроградской стороне, благодаря по дороге судьбу, которая, в конечном раскладе, оказалась ко мне столь благосклонна. 

Со мной произошло как раз то, что в известном анекдоте того времени обозначалось формулой - «но почему евреям опять повезло?». Вместо того чтобы каждое утро, минуя на проходной тетку с кобурой, приходить в «режимное учреждение» и отбывать там скучнейшую 8-часовую каторгу, да, к тому же, еще вешать на себя какие-то уровни секретности, из за которых обладателя этих ненужных ему секретов могли потом запросто не пустить в турпоездку по Румынии, не говоря уже об Югославии, вместо всего этого я начала работать в лаборатории бесконтактной техники, которая располагалась в подвале обычного жилого дома, по адресу Переулок Ильича 12, буквально в трех минутах хода от Витебского вокзала.

Здесь я сознательно упускаю из общего хода повествования драматический рассказ о том, как после трех месяцев бесплодных метаний по городу, мне, наконец, удалось выйти на эту, благословенной памяти, контору в переулке Ильича, упускаю до того самого момента, как я начала там трудиться в качестве специалиста по высоковольтным установкам. 

Лаборатория бесконтактной (тиристорной) техники принадлежала научно-исследовательскому институту, который находился в другой части города. Продукция института применялась исключительно в мирных целях, что было в то время большой редкостью – практически, все ленинградские НИИ работали тогда на военную промышленность. Мирным характером продукции определялось очень многое: свободный вход и выход, вольное расписание прихода-ухода, коллективное употребление спиртного под видом отмечания каких-то бесконечных пролетарских праздников и пугающее количество евреев обоего пола среди инженерного состава. Это последнее обстоятельство не то чтобы создавало, но усугубляло, в находящейся на отшибе лаборатории некую семейную атмосферу. Необходимо отметить, что настроения, царившие в этой «семье», были самого цинического, вольного, и, что восхищало меня больше всего,  антисоветского свойства. Очевидно, что о лучшем месте для начала трудовой деятельности нельзя было и мечтать. Мое ликование по этому поводу было так велико, что даже отравленный миазмами подземелья воздух лаборатории не мог умалить его ни на йоту. Кто в молодости думает о таких пустяках? 

Чтобы попасть в лабораторию надо было с лестничной площадки первого этажа довольно долго спускаться вниз по вонючей щербатой лестнице доходного дома, постройки середины 19-го века. До революции это помещение явно предназначалось для дворницкой. Подвал был такой глубокий, что прохожие, мелькающие за его мутными оконцами, просматривались не выше щиколоток. Лаборатории принадлежало несколько комнат. По углам этих комнат были расставлены мышеловки. Первой приходила на работу техник Валя Курочкина и совершала обход помещения. Затем она, победоносно держа издохших крыс за длинные, голые хвосты, выбрасывала их в мусорный бак. Изнеженные еврейские девушки, завидев Валю с добычей в руках, с визгом бросались врассыпную.

Рубашов

Месячное жалованье у инженеров было тогда 100 – 150 рублей, в зависимости от категории. Заведующий лабораторией Рубашов зарабатывал с учетом кандидатской надбавки – 350 и считался зажиточным человеком. Он был убежденный холостяк, дома готовкой не занимался, и на ужин часто покупал себе в «Кулинарии» на Загородном цыпленка табака рублей эдак за пять, если мне не изменяет память. Это рассматривалось как проявление расточительства и неоправданного шика. «Сухою бы я курочкой питался», - острили завистники. 

Collapse )
Youth

В переулке Ильича — часть 2

Начало — часть 1

Наш Монтень

Валя  гордилась, что у нее был такой необыкновенный сослуживец, и ласково называла его «наш Монтень». И, действительно, имя этого философа эпохи Возрождения буквально не сходило в то время у Бори с языка. За его фантастическую эрудицию Валя прощала Боре все. Даже то, что он приглушал радио во время трансляции передачи «в рабочий полдень». Боря терпеть не мог советской эстрады, но особую ярость у него вызывала почему-то песня в исполнении любимой Валиной певицы Валентины Толкуновой - «Поговори со мною мама», неизменно исторгающая слезы у Вали, скучающей по оставленной в деревне маме. 

Боря не успевал соскучиться по своей маме, так как проживал вместе с ней в малогабаритной квартире на Гражданке. Она была обыкновенной советской женщиной, из тех, что в молодости пели «про паровоз», к тому же, очень словоохотливой. Мама Бори  страстно мечтала причесать, остепенить и главное - удачно женить своего нелепого, но страстно любимого сына.

«Добрая жена да жирные щи - другого добра не ищи», «И в раю жить тошно одному» —  внушала мама Боре за вечерним чаем. Тематические пословицы и поговорки о необходимости женитьбы она заботливо подбирала, пока Боря был на службе. Возможно, что во всем этом и крылась причина столь сильной неприязни Бори к этой ни в чем не повинной  лирической песне.

Судя по всему, мечтам, которым предавалась Борина мама, не суждено было сбыться. Причиной этому было  то, что Боря глубоко презирал советский институт брака и семьи (как впрочем, и все другие гражданские и военные образования, учрежденные советской властью), и при этом не делал из этого тайны. Очень скоро молодые, незамужние женщины стали обходить его стороной. Нужно ли было этому удивляться? Кому охота зря терять время. Правда, по достоверным источникам, у Бори имелась дочь. О происхождении дочери Боря говорил загадочно и невнятно: «Просто один раз ее мать зашла ко мне за вторым томом Плутарха, Издание Литпамятники, 1963 года ….».

Боря, так же как и Рубашов, был убежденным холостяком. Нет, пожалуй, Боря был нечто большим, чем просто убежденным холостяком. Он был страстным и неуклонным противником семейных уз, полагая, что они отвлекают мужчину от единственного достойного его, истинного мужчины, занятия – борьбы с деспотическим советским режимом. «Враги человеку домашние его», - пугал он Валю, которая была уверена, что автором этих знаменитых слов был сам Боря. При всей своей чудовищной и даже патологической образованности Боря во многом был детски наивен. К примеру, он свято верил, что советская власть падет, как только «народонаселение» - так Боря называл своих соотечественников - узнает правду об ее злодейской сущности. Узнать же правду оно, лишенное доступа к сам- и там-издату, могло только от Солженицына, Шаламова и и других запрещенных авторов, включая маркиза де-Кюстина, неизвестно как попавшего в эту лагерную шарашку. 

Приняв за аксиому эту ложную и утопическую доктрину, к которой он одно время умудрился приобщить и меня, Боря все свои силы, время и деньги тратил на закупку, хранение и распространение соответствующей литературы. К сожалению, в процессе своей благородной миссии он так увлекся, что перестал замечать, что открывает уже открытые глаза. «Народонаселение» московско-питерских НИИ, давно изжив последние иллюзии, печально наблюдало, как все возвращается на круги своя.

Думая о Боре нельзя обойти одного довольно печального для него обстоятельства. Боря был человеком глубоко пьющим, и этот извечный русский недуг был, пожалуй. единственно тем, что хоть как-то роднило его с  населением его социалистической родины. Но Боря не был бы Борей, если бы поводы для пьянства у него были те же, что и у остальных его соотечественников. 

В начале мая, когда страна дружно отмечала весенний праздник Труда, Боря принципиально воздерживался. Зато начиная с 27-го мая, на который падал день рождения Петра Яковлевича Чаадаева, он, что называется, отрывался по полной. Факт появления на свет первого русского западника был для Бори событием такой важности, что отмечать его он начинал «по-еврейски», т.е. накануне вечером, с «первой звездой». Таким образом, добраться до работы на следующий день у него уже не было никакой возможности. В силу этого обстоятельства, Боря вынужден был и весь следующий день пить здоровье великого русского философа, друга Пушкина и декабристов. 

Глубочайшее духовное родство между Борей и Чаадаевым было основано на страшном приговоре, который оба они вынесли России. Только Чаадаев сделал это на 150 лет раньше. "Прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее нет» часто повторял вслед за своим кумиром Боря, как бы от своего имени. Хорошо, замечу я от себя, что советские люди, за исключением пары, тройки помешанных на русской литературе евреев, понятия не имели о том, кто такой Чаадаев и потому пребывали в счастливом и безмятежном неведении относительно своего невыносимого настоящего и отсутствующего будущего.

Чаадаев окончательно отвлек нас от болезненной темы непобедимого пристрастия Бори к алкоголю. 

Collapse )

Небо, не душу меняют те, кто за море бегут...

Так начинали курсы «Rabota»

Раз в неделю я хожу на рынок. За помидорами. Не надо обольщаться. На здешних рынках ни за какие деньги не найдете вы того блаженной памяти нелепого, буро-фиолетового, несимметрично распоротым по черным швам овоща, который был украшением наших южных базаров. В конце концов, желание еще раз вкусить нечто, хотя бы отдаленно напоминающее сладостный вкус бессарабского «бычьего сердца», погонит вас на ближайший рынок. На рынке, по крайней мере, можно все пробовать. Именно дегустацией местных сортов помидор, и ничем иным, занималась я в прошлое воскресенье, медленно продвигаясь от одного лотка к другому, когда мое внимание привлекла ничем особенно непримечательная худощавая женщина с холщевой сумкой в руках. На вид она была лет 45-ти, с распущенными полуседыми волосами и бледным, абсолютно лишенным косметики, и как бы немного недопеченным лицом. С первого взгляда в ней угадывалась несомненная принадлежность к чрезвычайно распространенному в Северной Калифорнии женскому типу “granola”. Не вступая с ней ни в какой род общения, можно было с уверенностью сказать, что она не ест убойное, не признает синтетики, не бреет под мышками и видит в белом мужчине причину всех бед современного общества. Лицо этой женщины показалось мне знакомым.

- Jessica Wolf?, - спросила я не совсем уверенно. - Have we met before? – взлетели вверх ее не прореженные на переносице брови.

- 1990 год, курсы «Работа»? – по-русски напомнила я.

- Сонья, is it you? Да, да, давно… назад, но я… помнить хорошо – ответила она, мучительно подбирая русские слова.

Задав друг другу пару ничего не значащих вопросов, и лицемерно похвалив – она – мой английский, а я - ее русский, мы разошлись по своим делам.  Через час я почти забыла об этой встрече, но к вечеру почему-то вспомнила снова и Джессику и наш с ней разговор на рынке. Лежала на диване, курила и вспоминала уже неотступно, как мы приехали в этот город 20 лет назад с тремя чемоданами ненужного советского барахла и двумя илюшиными скрипками – половинкой и полной – на вырост, про курсы «Работа», где Jessica, вполне бойко щебетавшая тогда по-русски, учила меня английскому…

…Вскорости по приезде в Сан-Франциско, не говоря ни слова по-английски, а также не владея никаким пригодным для жизни в Америке ремеслом, но страстно желая таковым овладеть, я, ни секунды не раздумывая, пошла на курсы кассиров при местной еврейской организации. Мы постигали тайны устройства кассового аппарата на неведомом нам английском языке. Это было пострашнее, чем фантазия у Гете. Кроме того, нас учили бытовому английскому и простейшим навыкам обращения с компьютером. На курсы зачисляли только тех, кто отвечал трем обязательным, хотя и нехитрым условиям: эмигрант женского пола, старше 30-ти лет, без знания английского. Курсы назывались по-русски – «Rabota».

На этих курсах я познакомилась со своими соотечественницами, прибывшими в Сан-Франциско со всех необъятных просторов нашей бывшей родины, и так же, как и я, мечтавших овладеть профессией кассира. Женщины были милые и настолько простые, что с первого дня говорили друг другу «ты».

Нас обучали по системе шпионской школы, расположенной неподалеку, в Монтерей. Там будущим разведчикам запрещено говорить друг с другом на каком-либо языке кроме языка потенциального противника. Когда обнаружилось, что Джессика, обучающая нас английскому - американская славистка, мы стали все чаще переходить с вражеского наречья на свое кровное, вполне тогда нашей молодой учительнице доступное. В таких случаях все запреты оказываются бессильны. Но иногда ее вопросы ставили нас в тупик не потому, что они были заданы на английском.

Вот она предлагает нам разыграть на английском сценку из обыденной для нее американской жизни. На тему, как заказывать еду в китайском ресторане.

Collapse )