Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

сила меьшинства

«Простить все то, чего прощать без подлости не можно»?

К предательству таинственная страсть...
К предательству таинственная страсть...

Предательство” в словаре Ожегова:
ПРЕДА́ТЕЛЬСТВО, -а, ср. Вероломство. Поведение предателя -  Предательство не прощается."

На Израиль  после вечерней  молитвы «Коль Нидрей» надвигается ночь.  В Сан-Франциско до первой звезды еще целых пять часов, когда в ожидании Йом Кипур не возбраняется  «делиться мыслями» электронным способом.

Вот, увела у своего любимого израильтянина, Юрия Сарида-Фридмана важное, пред Йом-Кипурское:

В эти дни, перед Йом Кипур, фейсбучный еврейский народ массово пишет посты с просьбой о прощении у тех, кого обидели сами – и с сообщением, что прощают тех, кто обидел их…

Год назад я тоже писал такой пост. В этом, пожалуй, не буду. Не пишется...

У тех, перед кем я виноват – и знаю, что виноват, – я просил прощения лично, когда была такая возможность, и прошу прощения каждый раз в мыслях своих, когда вспоминаю… Равно как и у тех, кого нет уже на этом свете. И не только накануне Йом Кипур, разумеется. 

Но это не так трудно – признать свою вину. Перестать самооправданием заниматься и просто признать. И прощения попросить. Простят или нет – их выбор. Не все меня простили, не все…

А гораздо тяжелее – простить самому. По своему опыту знаю.

Были в моей жизни вещи, простить которые, наверное, невозможно. Или почти невозможно… Годами помнил – потому что привели они к последствиям необратимым. Не мог не помнить – каждую минуту жизнь об этом напоминала. Проклинал, бывало… о мести мечтал, о справедливости…

Пока не осознал в какой-то момент – что грызу этим непрощением только себя самого. Сам себе печень клюю-расклевываю – какая уж тут месть… И просто принял прошлое, как данность. Все, целиком.
И в высшую справедливость поверил: раз уж произошло со мной, хорошим таким, то, что произошло – значит, это и заслужил. И никак иначе…

И отпустило меня тогда – по-настоящему отпустило. И жизнь изменилась, хотите – верьте, хотите – нет…

Иногда бывает, что всплывает старое… гашу. Сразу гашу – чтобы снова туда не унесло. В непрощение. 

Непростившему – тяжелее, чем непрощенному…

Ну, а теперь от  себя по тому же поводу: 

О мохнатой пошлости коллективного  испрошения прощения рассылкой соответствующего емайл по всему спектру адресной книги писала в недавнем своем новогоднем посте.  

А сейчас речь — об Юрином.   «Раз уж произошло со мной, хорошим таким, то, что произошло – значит, это и заслужил. И никак иначе…»...При всей моей величайшей симпатии к автору, к его «уму и сообразительности», не могу поверить в искренность этих «полагающихся по случаю» слов. 

Не могу поверить,  что в потаенных глубинах души, куда не допускаются «другие», даже самые близкие, и где, поэтому,  нет причины лукавить с самим собой... Что наедине с собой  кто-то может винить ни в чем, по его убеждению, не повинного, а напротив — ошельмованного, униженного, и преданного, себя..  Себя, а не тех или того, кого он любил, и кому  бесконечно и до самого дна доверял, как себе..., больше, чем себе. И кто за всю эту любовь и преданность растоптал его безжалостно... и даже без какой-либо особой выгоды для себя. 

Ну, разумеется, речь идет о серьезных вещах, а не о мелочевке, типа, «как они могли не пригласить меня на свадьбу дочери». 

О предательстве друзей идет речь. 

Те, кто пережил, знают, что предательство близкого друга - это крушение мира. Это катастрофа, пережить которую трудно, не разрушив лучшее в себе. 

Потому,  никак не могу  с Юрием согласиться. У православных говорят «Бог простит». Наверное, это потому, что существует коварство и подлость такой непредставимой низости,  что простому смертному невозможно это простить.   И ни к какой дате еврейского религиозного календаря нельзя «простить все то, чего прощать без подлости не можно».  (бестыже под собственные нужды  адаптирован Карамзин).  

Так вот, если случается такое, нужно сделать не тягостное, непосильное, и разрушительное,   а сделать то, что  человеку по силам. Не простить, а забыть. Забыть, как не было.  Не было, и все. Ни самих их, ни собак их, ни мамок, ни потомства .  Даже если ты знал их с юности, и десятилетиями твоя жизнь была освещена любовью к ним  и преданностью им. 

Collapse )
сила меьшинства

Внук Чуковского

Чуковский с внуком Женей
Чуковский с внуком Женей

В последние десятилетия жизни Чуковского настигло такое сказочно-всеобъемлющее признание, которое даже среди «богатых и знаменитых» выпадает на долю немногих. Ему было горько сознавать, что зенита своей славы он достиг как автор стихов для детей, а не как критик и культуролог, автор блистательных монографий о Некрасове и Чехове, о языкознании и мастерстве перевода. Первые писались в молодости, по-моцартовски легко – без черновиков, усилий и пота. Вторые были результатом каторжного, мучительного, непрерываемого ни на день труда всей жизни.

Так или иначе, но настало время, когда совершенно неправдоподобная по размаху слава обрушилась на него всем своим сладким бременем. К середине пятидесятых не было в огромной стране человека, который не знал бы его в лицо и по имени, не было дома, где детям не читали бы перед сном Муху-Цокотуху и Доктора Айболита. Он пишет, переводит, рецензирует, читает лекции, пестует молодых, строит на свои средства детскую библиотеку в Переделкино, справляет юбилеи, получает почетный диплом Оксфордского Университета в Англии и высокие правительственные награды у себя дома. Его книги для маленьких издаются миллионными тиражами, и на них воспитывается уже второе поколенье советских детей. На него работает целое почтовое отделение – он получает сотни писем в неделю. «Дедушке Корнею» - вместо адреса на конверте – самое убедительное и неоспоримое доказательство его феноменальной, общенародной и кажется никем, кроме Гагарина, непревзойденной славы.

Статус патриарха к тому времени приходит к нему не только в литературе. Несмотря на общую моложавость и юношески задорное очарование нестареющего лица, несмотря на прямую осанку и детские проказы, семейное прозвище у него было «Дед». К концу пятидесятых у него было пятеро взрослых внуков и правнучка.

Детей моего поколения нельзя было оторвать от радиоточки, когда в ней раздавался его магический фальцет, с первых мгновений распознаваемый, медлительный, с неподражаемыми певучими интонациями. Какой острой завистью проникались мы к этим неведомым нам счастливцам, внукам Чуковского,– ведь это для них он писал сказки, для них сочинил своего прелестного Бибигона. Невдомек было, нам, малолеткам, что внуки Чуковского давно выросли и не слушают больше сказку про крошечного мальчика с Луны... Но полвека спустя ее слушаю я… слушаю в машине, и убаюканная сладчайшим, до слез знакомым голосом, на час возвращаюсь туда, куда возврата нет - в свое полунищее, подвальное, в ленинградское свое детство.

Да, я родился на Луне,

Сюда свалился я во сне.

Меня на родине зовут

Граф Бибигон де Лилипут.

…На каникулы внуки «съезжались на дачу», в Переделкино, куда сам Чуковский окончательно перебрался с Тверской в начале 50-х. Загородный дом в Переделкино стал его любимым пристанищем, его цитаделью – главной и единственной средой обитания.

Тема «Чуковский – дед», не менее увлекательна, чем, скажем, «Чуковский – некрасовед». Одного из внуков Чуковского, сына погибшего в первые годы войны любимца всей семьи – Бориса Чуковского, звали Женя. Он не гостил у Деда, а просто жил у него. Чуковский и его жена, Мария Борисовна, заменили ему родителей. Вот именно об этом Жене и пойдет у нас речь.

Осиротевший Женя жил в семье Деда с трех лет и примерно с этого же возраста ставил перед домашними сложные педагогические задачи. Учился Женя кое-как, живя на даче, пренебрегал садово-огородной повинностью, и что было самым непростительным в глазах Деда, отказывался читать баллады Жуковского. При этом он увлекался стрельбой по движущимся мишеням, скоростной ездой и пиротехникой и с ним постоянно случались истории, которые не давали скучать его воспитателям.

Вот одна из них, рассказанная в 1994 году самим Женей, вернее Евгением Борисовичем Чуковским:

Collapse )
сила меьшинства

«Милая, загадочная Соня» или История одной мистификации

«И может быть на мой закат печаль

Блеснет любовь улыбкою прощальной»

Пушкин

Это было в далекие дотрамповские времена. Отъехала я на две недели в Джорджию. За это время принципиально не включала зомбоящик, не заходила в Живой Журнал и упорно избегала разговоров со своими атлантскими друзьями об Обаме, победе левых сил и развале экономики. Не курила. Плавала бездумно в озере Чатуге. Любовалась голубыми вершинами хребтов Аппалачи. Еще слушала «blue grass» в ближайшем к озерной стоянке городке, со смешным для русского уха названием “Хайвасиа”. Вернувшись, прочла про грандиозное гулянье Обамы в Чикаго, про очередную победу левых сил в Сенате, про падение Доу-Джонса и дальнейший развал экономики. Прочла и подумала, чем бы мне от этого всего забыться, вернее, куда бы мне еще смыться, но смыться виртуально, не покидая родных пенат.

Ищущий да обрящет. Вскоре по приезде обнаружилось отличное средство для забытья. Нечитанная ранее переписка Чуковского с одной его нью-йоркской корреспонденткой. Растрогал меня этот эпистолярный роман аж до самой селезенки. После чтения новостных сайтов, как будто свернул с воняющего бензином шоссе в благоухающую запахом дождя и прелой листвы осеннюю рощу. Это прелестная история последней любви Чуковского. Можно было бы сказать, - «виртуальной любви», но мы не скажем из простой боязни осквернить старомодно-изысканную вязь этого романа чуждым ему термином из области компьютерных игр. История этой переписки необычайно трогательная хотя бы потому, что адресаты ее, несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте, умерли в один год, так никогда и не встретившись друг с другом.

Загадочную респондентку Чуковского звали Соня Гордон. Первое письмо от нее пришло в октябре 1964-го. Последнее – в мае 67-го. Чуковскому в ту пору было за 80. Соне – чуть за 40. Она пишет ему по-английски, он отвечает ей по-русски. О себе она пишет скупо. Живет в Нью-Йорке, работает модисткой. Слушает лекции по русской литературе в Колумбийском Университете. Вместе с тем, из ее писем Чуковский узнает, что она свободно владеет пятью европейскими языками, лично знакома с Набоковым и подозрительно хорошо для американской модистки осведомлена о современном литературном процессе в России. Эта таинственная fashion designer так раскованно, проницательно и живо задает вопросы и высказывает свои собственные, иногда дерзко не совпадающие с чуковскими суждения, не только о Некрасове, Чехове и Маяковском, но и о Паустовском, Евтушенко и Бродском, что вконец заинтригованный старик не может до конца поверить в реальность ее существования:

«Милая, загадочная Соня! …Загадочной я называю Вас потому, что, судя по Вашим письмам, Вы принадлежите к литературному цеху».

«До чего бы мне хотелось повидаться с Вами. Я – в воображении – приписываю Вам такие достоинства, которых, боюсь, у Вас нет. Откуда у Вас такое обширное образование? Почему Вы не пишете книг? Вращаетесь ли Вы в литературных кругах?»

Старик ждет ее писем, как дети ждут лакомств или новых игрушек и ребячески счастлив любой весточке «подписанной ее небрежной подписью». Благодаря этой переписке он, годами не покидавший своей подмосковной дачи, вовлекается в самую сердцевину интеллектуальной жизни Нью-Йорка, где как раз в то время шла ожесточенная полемика вокруг Владимира Набокова и его нерифмованного перевода «Евгения Онегина». Чуковский, и сам охочий «до журнальной драки», пишет по этому поводу Соне:

«Кстати я получил недавно четырехтомник «Евгений Онегин» Набокова. Есть очень интересные замечания, кое-какие остроумные догадки, но перевод плохой, – хотя бы уже потому, что он прозаический. И кроме того автор – слишком уж презрителен, высокомерен, язвителен. Не знаю, что за радость быть таким колючим. ….Я знал этого автора, когда ему было 14 лет, знал его семью, его отца, его дядю, – и уже тогда меня огорчала его надменность. А талант большой – и каково трудолюбие!»

Два великих имени, Набокова и Ахматовой, как две главные музыкальные темы, доминируют в переписке, оставляя, впрочем, достаточно пространства для пестрого калейдоскопа из сотен других литературных имен, изданий, событий, один перечень которых занял бы несколько страниц. Феноменальное многообразие и глубина гуманитарных интересов Чуковского настолько неисчерпаемы, что помимо восхищения внушают читателю его писем некий почтительный ужас. Страстность, полемический задор и, вместе с тем, какое-то детски-очаровательное любопытство ко всему, что попадает в поле его зрения – изумляют, когда вспоминаешь, что речь идет о 85-летнем старце. В своих письмах Чуковский предстает перед Соней в лучшем своем качестве – обворожительнейшего и занимательнейшего собеседника, но сердце таинственной американки не поддается пущенным в ход чарам.

Collapse )
сила меьшинства

30 лет без Довлатова – Уйти чтобы остаться - часть первая


Часть 1 --> Часть 2 --> Часть 3

И спросит Бог: Никем не ставший, зачем ты жил? Что смех твой значит?
— Я утешал рабов усталых — отвечу я. И Бог заплачет. 

Игорь Губерман


Довлатов не кончается

«Все интересуются, что будет после смерти? После смерти - начинается история" – писал Довлатов в своих «Записных книжках».

В советской России Довлатова не печатали. В Америке у него вышло 14 книг. Тем не менее, настоящая «история» писателя Довлатова, парадоксальным, то есть, вполне довлатовским образом, началась не в Америке, а на родине, где книги его обрели, наконец, массового читателя. Феномену этому без малого - 30 лет. Именно столько, сколько прошло со дня его физической смерти. За прошедшие три десятилетия клуб его читателей-почитателей рос непрерывно и экспоненциально, хотя книги его появились на литературном рынке новой России в условиях жесткой перестроечной конкуренции с лагерной прозой Солженицына, Шаламова, с книгами Платонова и других великих. Но соперничество с именитыми ничуть не помешало миллионам, тогда еще советских читателей, открыть и страстно полюбить «писателя русского зарубежья» Сергея Довлатова. 

В 21-ом веке армия его читателей умножилась поколением родившихся уже после его ухода. Поколение это не знало ни идеологических, ни бытовых реалий мира «узаконенного абсурда», которыми изобилуют лучшие его книги: «Зона», «Компромисс», «Заповедник», «Чемодан», «Наши». А это значит, что в прозе Довлатова есть нечто большее, чем талантливая фиксация специфических примет своей эпохи. Есть в ней, и это внятно любому читателю, вещи безвременные и универсальные. Такие, к примеру, как великодушное снисхождение к человеческим слабостям, или, нескрываемая приязнь к людям (персонажам), независимо от их социального статуса, уровня интеллекта, или крепости моральных устоев. Как у Чехова… В том смысле, что, ненавижу пошлость, но жалею и люблю пошляков.

И даже о неприязненном отношении к коровам главного героя всех своих произведений, он же  –  alter ego автора, Довлатов пишет, как бы сомневаясь, а имеет ли он право на столь безапелляционное суждение: 

«...Есть что-то жалкое в корове, приниженное и отталкивающее. В ее покорной безотказности, обжорстве и равнодушии. Хотя, казалось бы, и габариты, и рога... Обыкновенная курица и та выглядит более независимо. А эта — чемодан, набитый говядиной и отрубями... Впрочем, я их совсем не знаю...»

Говоря о добродушно-снисходительном отношении Довлатова к своим персонажам, нельзя не вспомнить о колоритнейшем из них – незабвенном Михаиле Ивановиче из «Заповедника». Тот самый, помните, который на вопрос, что привлекло его когда-то в его будущей жене, ответил незабываемой «нисходящей» метафорой: «А спала аккуратно. Тихо, как гусеница». 

«Итак, я поселился у Михал Иваныча. Пил он беспрерывно. До изумления, паралича и бреда. Причем бредил он исключительно матом. А матерился с тем же чувством, с каким пожилые интеллигентные люди вполголоса напевают. То есть для себя, без расчета на одобрение или протест. Трезвым я его видел дважды. В эти парадоксальные дни Михал Иваныч запускал одновременно радио и телевизор. Ложился в брюках, доставал коробку из-под торта «Сказка». И начинал читать открытки, полученные за всю жизнь. Читал и комментировал: «…Здравствуй, папа крестный!.. Ну, здравствуй, здравствуй, выблядок овечий!.. Желаю тебе успехов в работе… Успехов желает, едри твою мать… Остаюсь вечно твой Радик… Вечно твой, вечно твой… Да на хрен ты мне сдался?..»

Кто еще мог с такой нескрываемой симпатией живописать этого пребывающего в стадии полураспада пропойцу и злостного неплательщика алиментов, чьи бредовые алкогольные откровения надо разгадывать как закодированные противником шифровки? 

«Это был широкоплечий, статный человек. Даже рваная, грязная одежда не могла его по-настоящему изуродовать. Бурое лицо, худые мощные ключицы под распахнутой сорочкой, упругий, четкий шаг... Я невольно им любовался.»

Или так беспощадно точно, с немного брезгливым, но жалостливым сочувствием к ее женской и человеческой заурядности, набросать портрет Лиды Агаповой, до идиотизма наивной журналистки из «Компромисса»: 

«Резиновые импортные боты. Тяжелая коричневая юбка не подчеркивает шага. Синтетическая курточка на молнии - шуршит. Кепка с голубым верхом форменная - таллиннского политехника. Лицо решительное, вечно озябшее. Никаких следов косметики. Отсутствующий зуб на краю улыбки. Удивляются только глаза, брови неподвижны, как ленточка финиша...»

Автор способен оживить эту нелепую женщину в импортных ботах, с юношески неутомимым пылом ищущей встреч с «интересными людьми», не только физически. Он необычайно проницательно читает ее мысли.  Великолепно имитируя жалкое убожество ее внутреннего монолога, он без усилий видит не своими, а Лидиными глазами, как одеты молодые женщины на улице: 

«…Вон как хорошо девчонки молодые одеваются. Пальтишко бросовое, а не наше. Вместо пуговиц какие-то еловые шишки… А ведь смотрится… Или эта, в спецодежде… Васильки на заднице… Походка гордая, как у Лоллобриджиды… А летом как-то раз босую видела… Не пьяную, сознательно босую… В центре города… Идет, фигурирует… Так и у меня, казалось бы, все импортное, народной демократии. А вида нету… И где они берут? С иностранцами гуляют? Позор!.. А смотрится…»

Рассказы и повести Довлатова порождают «эффект присутствия» – иными словами, они «заразительны». Текст как бы раскручивает себя сам, все больше «захватывая» читателя, причем, без какого-либо видимых усилий со стороны автора. И это невзирая на то, что проза Довлатова интимно и пронзительно авторская, и, даже, в какой-то степени, исповедальная. Есть у Довлатова-прозаика еще одна особенность, которая – безошибочный признак настоящей литературы. Герои, включая самого автора-рассказчика, говорят тем языком, который обусловлен их социальным, культурным и географическим статусом. (Хорошим примером тут могут послужить монологи Михаила Ивановича и Лиды). А, значит, на уровне словаря, привычных оборотов речи, манеры шутить и даже материться, героев этих нельзя перепутать ни в одной сцене, где они "подают голос". Любой  пишущий знает, что достичь достоверности в передаче прямой речи героев - это, с литературной точки зрения, самое трудное, а в смысле почти неизбежной фальши, еще и самое рисковое дело. Так вот, Довлатов, и в самых пустяшных своих вещицах, языковой фальши в диалогах не допускает. И это при том, что проза у него – откровенно диалогичная. 

Collapse )
сила меьшинства

30 лет без Довлатова – Уйти чтобы остаться - часть вторая

Часть 1 --> Часть 2 --> Часть 3


Эпигоны и завистники

Есть закономерность: с ростом посмертной славы кумира растет число его «близких» друзей.

Карикатура художника М. Беломлинского: Довлатов и его мемуаристы
Карикатура художника М. Беломлинского: Довлатов и его мемуаристы

По смерти Довлатова настигла столь оглушительная слава, что армия мемуаристов из числа «его близких друзей» стала расти в геометрической прогрессии. И не только мемуаристов. Небывалый успех его трехтомника, того самого, митьковского, начала 90-х, породил среди пишущего на кириллице люда несметные полчища старательных его эпигонов.  «Молодым дарованиям» почудилось, что достичь «эффекта Довлатова», а значит и вожделенного уровня его популярности, до чрезвычайности просто. Пиши лаконично, отстраненно, беспафосно и смешно, – и будет тебе «щасте». Пиши смешно и смешное про нелепых и безвредных неудачников и изгоев, очутившихся в результате цепочки комических происшествий на обочине жизни. Наблюдение верное, хотя и не полное. 

Спору не выйдет, что писать, «под Довлатова» - это обходиться без нравоучений и жестких моральных оценок, приправляя отношение к происходящему добродушной иронией в смеси с усталым скепсисом. Такой подход обнаруживается у Довлатова по отношению к измышленным героям, нередко «списанным» с людей близкого ему круга, но в первую очередь, к самому рассказчику. Непутевый, склонный и компромиссу, вместе с тем, интеллигентски рефлексирующий по любому поводу, а главное, всегда до крайности обаятельный, даже в многодневных запоях, загулах, и изменах, не говоря о более мелких промахах и неудачах – такой портрет рассказчика встает из большинства произведений Довлатова. Его можно несколько детализировать: очень высокий, часто - не очень трезвый, неотразимо действующий на женщин и легко уступающий их притязаниям, но всегда благородно сдержанный и вызывающе (в сравнении с плебсом, «нарастающая тяга» к которому преследовала его всю жизнь) вежливый.  

Это alter ego автора, который простакам и эпигонам представляется точным портретом самого автора. На самом же деле, нужно отличать Довлатова-человека от его литературного героя. В творчестве он, как и положено писателю, отшлифовывал себя и придумывал. Если достанет времени и места – поговорим об этом позже. 

А сейчас, чтобы покончить с теми, кто пытается рабски подражать Довлатову, заметим, что просто смешить читателя – дело нехитрое. Но, кто из них сподобится перебить «смешное» такой вот пронзительной лирической вставкой: 

«Вдруг у меня болезненно сжалось горло. Впервые я был частью моей особенной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы… От слез я на минуту потерял зрение. Не думаю, чтобы кто-то это заметил…». 

Это финал упомянутой ранее «Зоны». Если у читателя, стонущего от смеха за минуту до финала, вслед автору тоже в этом месте «болезненно сожмется горло», значит вы читаете прозу Довлатова. Повторить это нельзя. «Литературную школу» Довлатов не создал. Подражать ему, не становясь жалким его эпигоном, невозможно. 

Переходя к завистникам, можно было бы сразу начать с самого заметного из них  - Дмитрия Быкова. Но мы не станем торопиться, и доберемся до него, неспешно продвигаясь вперед методом последовательных итераций. 

Для разгона напомним приговор, который выносит своему собрату по перу Михаил Веллер. «… Я стал читать Довлатова и пришел к выводу, что такую прозу можно писать погонными километрами …». По невыясненной причине, Веллер, вопреки своей же уверенности, что нет ничего легче, чем писать «как Довлатов», так и не начал этого делать. Так что, ни погонные метры, ни даже отдельные страницы благородной в своей изысканной простоте прозы, так никогда и не увидели свет под его именем. 

Взамен этого, Веллер не устает пугать российских граждан эсхатологическими страшилками, которыми в режиме какой-то нескончаемой кликушеской истерики заходится в ютьюбе. Когда-то он пытался выработать свой стиль, тон, свою особую манеру показывать грустно-смешные стороны жизни. Но закончилось это тем, что его «Хочу быть дворником», а, может быть, это были «Легенды Невского проспекта», читатели рекомендовали друг другу в убийственных для безмерно тщеславного автора выражениях, типа, «почитать можно, под Довлатова мужик неплохо канает». 

Лишь речь зайдет о Довлатове, так злорадные интонации измученного чужой славой завистника выдают бедного Веллера с головой: 

Collapse )
сила меьшинства

30 лет без Довлатова – Уйти чтобы остаться - часть третья

Часть 1 --> Часть 2 --> Часть 3


Последнее письмо 

Между тем, чтобы постичь пропасть, разделяющую легковесно-обаятельного персонажа его книг от депрессивно-трагической фигуры их автора, нужно прочитать всего лишь одно письмо. Последнее письмо Довлатова к его старинному питерскому знакомцу, писателю, публицисту, историку и издателю, в том числе, и довлатовских книг, Игорю Ефимову.  Игорь Маркович Ефимов был конфидентом Довлатова на протяжении долгих 12-х лет. К слову, все эти годы они были на «Вы». Первое письмо к нему Довлатов отправил еще на пути в Америку, из Вены, в декабре 78-го. Последнее - за полгода до смерти – 20 января 90-го. 

Не хочется, но придется сказать, что Ефимов, издав в начале нулевых книгу своей переписки с Довлатовым, грубо нарушил волю последнего, ясно, однозначно, и неоднократно им выраженную, в том, числе, и в ходе самой переписки. Отсюда - процессуально-юридическая составляющая издательской судьбы "Эпистолярного романа". Вдова Довлатова выиграла тяжбу (нарушение интеллектуальных прав и тайны переписки) с издательством «Захаров», опубликовавшем книгу. Таким образом, кроме справедливо отсуженных ею денег, был наложен запрет на допечатку книги.  Так что, зачитанная друзьями до стадии отпадения корешка, копия «Эпистолярного романа», стоящая на книжной полке моей домашней библиотеки,  – сегодня в своем роде раритет.  

Формально поступок Игоря Марковича достоин всяческого осуждения, но мы не будем судить его строго, поскольку именно из «Эпистолярного романа» встает во все свои завидные «метр девяносто четыре» тот самый «настоящий  Довлатов». Да, и сам Довлатов, как человек сугубо книжный, наверняка отпустил бы Ефимову этот грех, как сделал бы это и в отношении жены Набокова. Довлатов умер на год раньше Веры Слоним, и не узнал, что  она  покинула этот мир, не найдя в себе силы исполнить посмертную волю мужа. Набоков взял с нее слово сжечь вариант незаконченного романа «Оригинал Лауры», если он не успеет завершить его. Перед своим уходом Вера возложила эту ужасную миссию на сына Дмитрия, который пренебрег ею, опубликовав под видом романа, фактически, черновики к нему. Душеприказчик и близкий друг Франца Кафки, Макс Брод, понял бы и Веру, и Дмитрия, и Игоря Ефимова, лучше других. Ведь он тоже не выполнил посмертной воли своего друга, опубликовав то, что по завещанию Кафки «должно быть полностью и нечитаным уничтожено».  

Лена и Сергей Довлатовы с сыном Колей в гостях у Игоря Ефимова, 1985
Лена и Сергей Довлатовы с сыном Колей в гостях у Игоря Ефимова, 1985

12 августа 2020 года Игорь Маркович Ефимов ушел в те неизведанные для нас дали, где его все эти долгие 30 лет терпеливо дожидается Довлатов. «Он утверждает, что они так чего-то и не договорили тогда, давно…». Ведь январское послание Довлатова 90-го года осталось без ответа.  

Я не стала бы оспаривать мнение тех, в частности, Виктории Беломлинской, кто говорит, что письмо это, помимо того, что в нем приоткрывается «настоящий Довлатов» - есть, само по себе, пример высокой литературы. И что ничего более трагически прекрасного он не написал. В этом страшном, фактически, прощальном письме, - ни привычной, чуть кокетливой самоиронии, ничего забавного, эстрадного, никаких «легко усваиваемых углеводов» его эмигрантских баек. А только мучительное самобичевание, признание такой сатанинской бездны в собственной душе, таких истязающих ее демонов, и такого ада последних лет жизни, что, страшно вымолвить - на ум приходят "Записки из подполья". Набравшись окаянства, дерзну заметить, что по умению выразить невыразимое, по пронзительной трагической силе, лаконизму и изяществу (несмотря ни на что) текста этого письма, душа (моя, исключительно моя, разумеется) откликается на него куда сильнее, чем на исповедь петербургского чиновника из «Записок». Изнурительно многословный, без пауз и передышек поток словоговорения героя Достоевского инстинктивно хочется прервать с первой же минуты.  Письмо же Довлатова читается как подведение трагического итога ужасной, прекрасной, нелепой, упоительной, и неуклонно заточенной на самоистребление жизни. Сколько раз ни перечитывай, столько раз слезы будут мешать вам дочесть до конца эту невыразимо печальную исповедь. 

Незадолго до конца
Незадолго до конца

В огромном послании от 13 января, на которое Довлатов и отвечает своим исповедальным письмом, Ефимов пеняет ему, что, запутавшись в долгах, запоях и изменах, он не выносит счастливых людей, живущих в ладу с самим собой, таких, как сам Ефимов. Что изощренно остроумные,  но далекие от правды «устные зарисовки» Довлатова, а иными словами -  злословие, («ложь с моторчиком» - И.Е.) в отношении друзей и знакомых, моментально разносится по всей русско-артистической тусовке Нью-Йорка, и оклеветанные им люди, один за другим отшатываются от Довлатова. Ефимов – последний, кто еще общается с ним. 

Здесь не обойтись без  цитаты из самого Ефимова:  

«Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться. Вы преуспели в этом. Вы достигли уровня Чехонте, Саши Черного, Тэффи, … Но я чувствую, что Вам этого мало. Вас не устраивает остаться до конца дней «верным литературным Русланом», который гонит и гонит колонну одних и тех же персонажей по разным строительно-мемориальным (то есть вспоминательным) объектам. Вам хочется большего. И если это так, я не вижу другого способа, как превратить ширму в экран — экран, на который будут спроецированы Ваши настроения. Ваши сильнейшие чувства, какими бы неблаговидными они Вам ни казались. Олеша прославился повестью «Зависть». У Вас есть все данные, чтобы написать на том же уровне повесть «Раздражение». 

Правоту и проницательность Ефимова в отношении главных своих пороков Довлатов честно и искренне признает, жалко пытаясь оправдаться перед неумолимо строгим своим судией лишь по самым мелким пунктам предъявленных ему обвинений. Уничижительный тон этих оправданий не позволяет мне привести их здесь в качестве цитат. Мне не хочется унижать этим Довлатова, хотя, основанная на непреложных фактах, правота его оппонента любому, да и мне самой, более, чем очевидна. К тому же, она слово в слово подтверждается крайне неконвенциальными и до безрассудства честными воспоминаниями Виктории Беломлинской «Смешить всегда, смешить везде», хорошо знавшей Довлатова и в Питере, и в Нью-Йорке.  

Collapse )
сила меьшинства

О Довлатове без глянца - "Смешить всегда, смешить везде.."


Короткий промежуток между  датами рождения и смерти Довлатова. ( 3 сентября —  24 августа) давно стал "довлатовскими днями", «День Д», которые отмечают в трех городах, поделивших память о Довлатове, – Петербурге, Таллине и Нью-Йорке. Сегодня «День Д» — кончается.  

-----------------------------------------------------------------------

Этот пост - в продолжение другого моего поста "В защиту Довлатова". Герои теже - дамы сердца Довлатова и сам, да и тема частично таже - деликатная до крайности - а пошлости ни грана. Даже если от дерзостно- неконвенциальной текстовки Беломлинской "кипит твой разум возмущенный", а пошлости, столь ненавидимой Довлатовым, все равно в ней не отыщешь. А патамушта рука, которой написан этот короткий мемуар о Довлатове, у кого надо рука. Виктория Беломлинская была первой питерской красавицей из круга Довлатова-Бродского, позировала художникам, стала женой одного из них, потом отличную прозу писала под псевдонимом Виктория Платова. Она жена художника Михаила Беломлинского и мать писательницы Юлии Беломлинской.

Воспоминания не совсем лестные для адресата и для жены адресата(Лены Довлатовой). Всем, кто религиозно поклоняется Довлатову - "я не виноват". Я-мессенжер. Хотя в формуле "СМЕШИТЬ ВСЕГДА, СМЕШИТЬ ВЕЗДЕ…", как о главном векторе творчества Довлатова есть, наверное, доля правды. И надо было обладать воистину free spirit, чтобы в самый разгар фантастически-грандиозного успеха его книг повсюду в мире, где живут русскоговорящие читатели, воспомнить о нм и его текстах "по-другому". "СМЕШИТЬ ВСЕГДА, СМЕШИТЬ ВЕЗДЕ…" - это неизменное руководство к действию было свойственнo каждому первому с половиной российскому литератору на постсоветском литературном пространстве. Другое дело, что не всем (никому более, в сущности) не удавалось на этой зыбкой почве писать так неотразимо, как это делал герой воспоминаний Виктории Беломлинкой.
А вот в чем соглашусь с Викторией Израилевной без всякого "наверное", а "на все сто", так это в том, что последнее письмо Довлатова Игорю Ефимову есть пример высокой литературы. И что ничего более прекрасного он не написал. В этом страшном прощальном письме - ни привычной чуть кокетливой самоиронии, ничего по-эстрадному забавного, легкоусвоямого, а только мучительное самобичевание, признание такой бездны в собственной душе, таких истязающих ее демонов, и такого ада последних лет жизни, что ...страшно вымолвить... "записки из подполья" Достоевского вспоминаются. Хотя по формату, по пронзительной трагической силе, лаконизму и изяществу (несмотря ни на что) текста, это совсем другое. К слову просто: "властителя дум человеческих", Довлатов, как литератора, вслед за Буниным и Набоковым, терпеть ненавидел.

Кажется, мемуара этого нет в рунете. В любом случае, со мной им когда-то поделился, прислав его мне в формате вордовского аттачмента, недавно ушедший от нас, Игорь Марковиче Ефимов. Стариный, ещ по Питеру, друг Беломлинских, и конфидант  того самого страшного исповедального письма Довлатова к нему, о котором упоминает Виктория. 

Collapse )
сила меьшинства

Ушла Эва Демарчик, дарившая нам наслаждение и радость

Ушла из жизни Эва Демарчик. Случилось это 14 августа в родном ее городе, Кракове, но горькая весть о ее смерти докатилась до нас только сегодня, и у всех, кто любил ее,  дрогнуло, заломило сердце. Да, представьте себе, — любить Эву Демарчик — одно это, по умолчанию сближает вас с другими людьми не меньше, a может и больше, чем близко родственное ДНК.

Спорное утверждение? А вот вам пример, навскидку. В первые годы эмиграции, особенно страшные своей неизбывной «тоской по дому», я насмерть, хотя и не насовсем, сдружилась  со своей  землячкой из Питера. Придя в первый раз в мой дом, и с величайшим изумлением обнаружив в нем пластинку боготворимой ею Евы Демарчик, она сказала: «мы с тобой одной крови, ты и я». Так патетично порой завязываются дружбы на чужбине. Инцидент не рядовой, но случается.

Все, кто помнит это имя, это скорбное, совершенно незабываемое в своей прекрасной дисгармоничности лицо, (могла ли обладательница такого голоса быть гламурной куклой!), и этот неповторимый, низкий, от нежного шепота до страстного вопля, пробивающий до печенок голос, — все они,  помнящие,  будут сегодня в сотый раз слушать ее гениальный «Томашов». А потом, уже не спеша, песню за песней, благо записи ее давно выложены на youtube. 

А когда-то, в глухую брежневскую пору, обладатели уже упомянутой раритетной пластинки с ее песнями, по случайному недосмотру выпущенной «Мелодией», созывали на нее гостей. То есть, пластинка Эвы Демарчик использовалась  в качестве эстетической приманки, Гости сидели на диване, в креслах, на полу гостиной и слушали, слушали… Завороженные потрясающей поэзией, обретшей новую жизнь в неповторимом ее голосе, они уже никогда, в том числе и на чужбине, с Эвой Демарчик не расставались.  Тогда гостиная служила одновременно и спальней, и столовой, и family room. Сейчас все это имеется в наличии по отдельности. Только сегодня друзей ни на какую культурную заманку уже не завлечешь. В эру повальной гаджетизации у всех все есть.

Через многомесячные привалы в Австрии и Италии, (таким экстравагантным был когда-то путь в эмиграцию) мы довезли эту пластинку, бережно запелёнатую в давно ненужные фланелевые пеленки-распашонки сына, в Сан-Франциско.  Чтобы слушать ее, мы приобрели поддержанный проигрыватель. Через много лет, подрабатывавший диджеем сын, используя какое-то свое хитрое оборудование, перевел на CD содержимое бесценной пластинки.  Kопии этого диска были разосланы в разные концы земли тем самым гостям из прошлой, как будто уже и не бывшей жизни. Они сегодня утром написали, что узнав об ее уходе, слушают наш диск…

Великих русских – Блока, Мандельштама, Цветаеву — она пела по-польски. Великов поляков – Юлиана Тувима, Кшиштофа Бачинского  – в переводе на русский. Музыку ей писал Анджей Зарицкий и другие польские композиторы. Услышав однажды, как она поет на польском мандельштамовского «Александра Герцевича», при первых же звуках пошло разухабистой  песенки Аллы Пугачевы на эти  бессмертные стихи, вам останется только  брезгливо поморщиться.  Из русских Эву Демарчик, хотя и с некоторой натяжкой, можно поставить в один ряд с Еленой Камбуровой и  ее «Театром песни». Поставить-то можно, но встать вровень с великой полькой даже Камбуровой не под силу. 

Булат Окуджава назвал когда-то любимую им Польшу «самым веселым бараком из всего соцлагеря». Но случилось так, что самым органичным и неотразимым символом единения между русской и польской культурами стали вовсе не веселые, а, напротив, печальные, полные драматизма и даже трагизма песни Эвы Демарчик. Ее не зря называли в Польше "черным ангелом польской песни". Во всяком случае, называли ее так не только потому, что она всегда выходила на сцену в чем-то длинном, черном и без каких-либо украшений.  А жанр, в котором она выступала, в Польше называется "спетая поэзия". Роль стихотворного текста в нем преобладает над намеренно отведенным на второй план музыкальным сопровождением.

Collapse )
сила меьшинства

"Тех — некупленных и непроданных" - Ирина Ратушинская - R.I.P.

Написано три года назад, когда 5 июля 2017-го года  в Москве умерла Ирина Ратушинская, кажется, единственная поэт-каторжанка в мире.


Что мы делали в далекие доперестроечные времена? Ну, "когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли". В лучшем случае - читали или распространяли, то, что писали и отдавали в самиздат такие, как Ирина Ратушинская. В худшем - вступали в партию, а то и шестерили.

Ее пытались завербовать еще студенткой Одесского Университета. Она вспоминает об этом так:

"Когда мне было 19 – я была еще студенточкой физического факультета университета в Одессе, – меня вызвали почему-то в райком комсомола и почему-то повесткой и предложили сотрудничество с КГБ. С формулировкой: «Одесса – портовый город, мы приглашаем в отряды девушек, которые будут знакомиться с иностранцами, весело проводить с ними время, а потом докладывать в органы, кого они знают в Советском Союзе». Адреса, имена и т.д. Я, порядочная девушка, с ужасом поняла, что меня вербуют в проститутки для иностранцев и в осведомительницы. И сказала: «Нет!» И по наивности думала, что я сейчас встану и уйду. Они на меня давили более двух часов. Это был единственный раз в моей жизни, когда меня КГБ испугало. У меня внутри всё перегорело: после этого они ни разу не преуспели в том, чтобы меня испугать. Они на меня давили, я держалась на этом «Нет!», но мне обозначили, что ни про карьеру, ни про что остальное я могу не думать. Я не «вылетела» из университета, но знала, что за мной будут следить и найдут предлог… "

На каторгу она загремела у людоедов по совокупности "преступлений', но в первую очередь за стихи. Точнее - за четыре стихотворения. Одно из них называются "Родина". За них она, 23-летняя выпускница физического факультета Одесского Университета в 1983 пошла на 7 лет в мордовские лагеря (женская колония строгого режима для особо опасных государственных преступников, плюс 5 лет высылки).

Из мордовских воспоминаний:

"Мне было очень обидно, что я до ареста не успела ребенка родить. Я детей очень хотела. А в колонии нас периодически в жутко холодных карцерах держали в одних балахонах и говорили: «Вы, женщины, все себе отморозите, и детей у вас никогда не будет». И это были незряшные угрозы. Потом, чтобы иметь детей, я перенесла в Англии шесть операций под общим наркозом. И к Господу Богу долго и нудно приставала с просьбой дать мне ребенка. В результате в 38 лет Он мне сразу двойню дал… Вон они ходят – выросли, здоровые…"

Я сейчас достала с полки книжечку ее стихов на русском, английском и французском. В 1984-ом в Ann Arbor ее с предисловием Бродского издал Игорь Ефимов в своем "Эрмитаже":

Из предисловия Бродского:

“...Ирина Ратушинская поэт чрезвычайно подлинный, поэт с безупречным слухом, равно отчетливо слышащий время историческое и абсолютное. Это поэт вполне состоявшийся , зрелый, со своим - пронзительным, но лишенным истеричности голосом...На исходе второго тысячелетия после рождества Христова осуждение 28-летней женщины за изготовление и распространение стихотворений неугодного государству содержания производит впечатление дикого, неандертальского вопля.”

Collapse )
сила меьшинства

Индекс Флойда

Такого индекса пока еще нет. Но возможно его скоро введут. Ведь рассматривает Конгресс «Закон имени Флойда о справедливой полиции», Университет Миннеаполиса учредил стипендию имени Флойда и даже в далёком Тегеране появилась улица, названная в честь Джорджа Флойда. 

На фоне нынешних событий в нашей стране не исключено, что появится универсальный индекс Флойда, по которому будут определять степень отношения к афроамериканцам в различных сферах жизни. По этому индексу будут оценивать прием белых на работу в компании, наличие негритянской тематики в репертуарах театров, пропорцию белых и черных журналистов в редакциях газет, степень расизма в музыкальных произведении или книгах классиков мировой литературы, число заболевших афроамериканцев той или болезнью по сравнению с общим числом жителей. Ну, и само собой разумеется, степень проявления расизма со стороны полиции по отношению к чернокожим и процент негров среди заключенных в тюрьмах США.

Наверняка в официальных документах, когда речь идет о полиции и тюрьмах, уже существует (под другим названием) аналог индекса Флойда. Что же касается театров, медицинских учреждений, СМИ, книжных изданий, произведений искусства и так далее, то индекс Флойда станет показателем, в каком направлении движется американское общество.

Начнём с театральной жизни. В начале июня на свет появился манифест (другое слово трудно подобрать) под названием «Dear White American Theater». От имени чернокожих, коренных жители и цветных жителей ("Black, Indigenous, and People of Color") этот манифест не только описывает их чувства к белой аудитории, но и определяет будущие взаимоотношения с бледнолицыми актёрами, режиссёрами, продюсерами, авторами сценариев. По сути дела, со всеми, кто, по словам авторов письма, «установил превосходство белой расы» в театральной жизни нашей страны…

В письме, написанном такими знаменитостями, 

Collapse )