Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

сила меьшинства

Илья Ильф: У вас будет ощущение, что вы попали в хорошую компанию…

Однажды, во время творческой командировки по «Одноэтажной Америке» Евгений Петров сказал Илье Ильфу:

— Хорошо, если бы мы когда-нибудь погибли вместе, во  время какой-нибудь авиационной (что и произошло с Е. Петровым) или автомобильной катастрофы. Тогда ни  одному из нас не пришлось бы присутствовать на собственных похоронах.

Я уверен, что в эту минуту  мы подумали об одном и том же. Неужели наступит такой момент, когда  один из нас останется с глазу на глаз с пишущей машинкой? В комнате  будет тихо и пусто, и надо будет писать.

А потом Евгений Петров вспоминает, при каких обстоятельствах впервые узнал о несчастье, из-за которого осиротеет, потеряв вскорости и соавтора и друга: 

А через три недели, жарким и светлым январским днем, мы прогуливались по знаменитому кладбищу Нового Орлеана, рассматривая  странные могилы, расположенные в два или три этажа над землей. Ильф был  очень бледен и задумчив. Он часто уходил один в переулочки, образованные  скучными рядами кирпичных побеленных могил, и через несколько минут  возвращался, еще более печальный и встревоженный.

Вечером, в гостинице, Ильф, морщась, сказал мне:

— Женя, я давно хотел поговорить с вами. Мне очень  плохо. Уже дней десять, как у меня болит грудь. Болит непрерывно, днем и  ночью. Я никуда не могу уйти от этой боли. А сегодня, когда мы гуляли  по кладбищу, я кашлянул и увидел кровь. Потом кровь была весь день.  Видите?  Он кашлянул и показал мне платок.

Через год и три месяца после этого разговора, 13 апреля 1937 года, Ильфа не стало. Так что, сегодня годовщина его ухода.

Те, кто прочел «большую книгу интервью Набокова» и два тома его лекций по Русской и Зарубежной Литературе, знают о шокирующей независимости суждений Набокова, какой бы области они не касались.  Достоевского он определил во второразрядного русского писателя - троечника, в операх Чайковского на пушкинские сюжеты усматривал преступное опошление великой поэзии, Фрейда презрительно называл «венским кудесником», нобелевских лауреатов Фолкнера и Пастернака-прозаика припечатывал усердными посредственностями, а Ван Гога  -  “банальным баловнем изысканной части буржуазного класса”. О глубочайшем презрении Набокова к литературе «социалистического реализма» нет нужды и упоминать. 

Тем более удивительно, что в интервью 66-го года суровый мэтр превозносит двух своих советских собратьев по перу, авторов «12-ти стульев»,  как “двух поразительно одаренных писателей…”. А чуть раньше, устами Джона Шейда, героя “Бледного огня”, называет их же “эти гениальные близнецы”.  Похвала Набокова кажется еще более поразительной, если вспомнить, что «близнецы» никогда не скрывали своей искренней симпатии к советскому строю и мировоззрению. Здесь вспоминается ремарка Андрея Синявского, что эстетические разногласия сильнее политических. А эстетически, как видно,  у Набокова была с этой блистательной парой московских литераторов полная совместимость: все трое были наделены гипертрофированным «чувством смешного». Однако, всеобъемлющий дар Набокова этой чертой далеко не исчерпывался, чего нельзя сказать о превозносимых им соавторах. 

Но что нам за дело до мнения, пусть даже и набоковского, о писателях, которых мы с отрочества называли слитно «ильфпетров», чей «рыжий» пятитомник зачитывался до дыр в любой семье, где он стоял на полке, и цитатами из которого мы, в качестве опознавательного кода,  щеголяли друг перед другом.

Жванецкий сказал как-то, «Смеяться бесконечно очень тяжело. Смех - это вспышка чего-то хорошего. Потом обязательно должен быть перерыв, молчание. Потом будет следующая вспышка. Тогда у вас будет ощущение, что вы попали в хорошую компанию…»

Прямо по Жванецкому, залегание на диване с "Записными Книжками" Ильфа с молодости гарантировало "ощущение, что ты попал в хорошую компанию".

Collapse )
фотка 1

Жильцы — часть 3

Часть 1 --->Часть2 --->Часть3 

Леночка

Не успел в комнатe за гаражом увянуть роскошный букет  белых гладиолусов, как в ней объявился новый жилец. Вернее, жиличка. Привела ее моя знакомая. Мы когда-то начинали вместе, буквально прилетели на одном самолете, и с тех пор встречались раз в год в этот день у них или у нас. Кроме этой общей даты нас давно уже ничего не связывало. Но отказать ей я не могла.

- Выручи, - взмолилась она. - Одноклассница бывшая. Шестой месяц в проходной у меня живет. Сил моих больше нет. 

История Леночки, так звали ее гостью, легко могла послужить сюжетом современного плутовского романа о похождениях молодой русской авантюристки.

В конце 90-х жена известного в Хабаровске футбольного тренера и мать трехгодовалого ребенка взяла в банке ссуду на открытие ресторана в престижном районе города. Дело так резко пошло в гору, что через полгода сюжет о ресторане и его хозяйке  транслировался по местному телевидению в качестве примера успешного частного предпринимательства. В те годы действовала американская программа "Next Generation", созданная для развития бизнеса в стране, которую еще недавно числилась "врагом номер один". Предприимчивой Леночке предложили в составе группы молодых бизнесменов проехаться по крупным городам западного побережья Соединенных Штатов, чтобы поучиться тонкостям ведения ресторанного бизнеса. Бездушные янки в Американском консульстве города Владивосток взяли с нее подписку, что она в положенный срок вернется на родину. Но она не только не вернулась, а в самое кратчайшее время получила вид на жительство. Самое же невероятное в этой истории то, что Леночка сумела прибиться к одной хорошо известной мне еврейской конторе, оплатившей ей высоко котируемые среди эмигрантов курсы медсестер.

Почему она нарушила слово и не вернулась домой к малолетнему сыну и мужу-тренеру, и как ей, русской, да еще  владелице успешного бизнеса удалось стать клиенткой благотворительной еврейской организации - об этом бывшая одноклассница Леночки умолчала. 

Не вникая в детали, я просто выполнила чужую просьбу - взяла Леночку на постой.

К появлению новой жилички я отнеслась довольно равнодушно. А вот у нашего сына-студента, Леночка вызвала живейший интерес. Он пребывал еще в том незрелом состоянии мужского ума, когда женщины оцениваются исключительно по достоинствам или недостаткам телосложения, а идеальные пропорции леночкиной фигуры бросались в глаза даже при самом мимолетном взгляде.

Сын, обладатель обманчивой славянской внешности, назойливо кружил вокруг нас, то и дело под какими-то фальшивыми предлогами вклиниваясь в разговор. Леночка, безошибочно отнеся это на свой счет, заметила с довольной улыбкой: "симпатичный какой, на Есенина молодого похож". 

Странное дело, но улыбка, которая часто красит самые невзрачные лица, придавалa ей сходство с каким-то малопривлекательным зверьком из отряда мелких грызунов. Но стоило улыбке исчезнуть, как Леночка вновь оборачивалась молодой,  по-славянски миловидной женщиной.

От других эмигранток ее отличала свободная небрежность туалета, заметная в самых мелких деталях. И, пожалуй, это было то единственное, что мне в ней понравилось. Короткие льняные шорты подчеркивали стройность ног, отполированных до гладкости морской гальки. К этому следует добавить холщовый рюкзачок за спиной, тряпичные тапки в бело-синюю полоску и схваченный резинкой тугой белобрысый хвостик, полу-прикрытый цветной банданой. Что говорить, Леночка прекрасно усвоила тот непарадный легкомысленный стиль, который принят здесь всегда и везде кроме свадеб, похорон и офисов, да и то не всех. Возраст ее на первый взгляд определялся в широком диапазоне от двадцати пяти до сорока. 

В первый же вечер Леночке был вручен длинный кондуит, содержащий перечень всех запрещенных животных, включая говорящих попугаев, дрессированных мышей и ручных питонов. Ознакомившись с ним, она, не задав ни единого вопроса, заметила, что в платяном шкафу недостает "плечиков".  Просьба была  вполне законная.  Три огромных чемодана из Хабаровска, плотно набитых вещами требовали значительно большего количества вешалок, чем те, которыми легко обходились ее предшественники.

Интересно, что мой хваленый дар угадывать прошлое с Леночкой не сработал. То есть, натурально, дал полный и абсолютный сбой. При первом разговоре с ней никаких видений в лице мужа-тренера и брошенного на его попечение младенца, не возникло, а так - забрезжило что-то муторное, с рваными краями, неопределенно-болотного цвета. Глупо, конечно, но я решила держаться от нее подальше и ни в какие обстоятельства ее жизни не вникать.

В конце разговора она сказала:

- А чего вы мне выкаете? Я вроде моложе вас буду. И, вообще, я больше на "ты" привыкла.

- А я, как раз, больше на "вы", - сказала я, наивно полагая, что этим раз и навсегда устанавливаю дистанцию между нами.

Никакой дистанции, однако, не понадобилось. 

Collapse )
сила меьшинства

Про Самуила Лурье – человека совершенного

Этот человек сказал когда-то: Зла в мире меньше ровно на один твой добрый поступок.
Этот человек сказал когда-то: Зла в мире меньше ровно на один твой добрый поступок.

«Я вежлив с жизнью современною,

Но между нами есть преграда,

Все, что смешит ее, надменную,

Моя единая отрада…»  Николай Гумилев

В свое время Чуковский назвал своего зятя, Матвея Бронштейна, украшением рода человеческого. Не убоюсь начать свои заметки  о Самуиле Ароновиче Лурье, прозаике, эссеисте, критике, историке литературы, с пафосного утверждения, что слова Чуковского можно без малейшего преувеличения применить и к нему. Хотя сам Лурье, наверняка, отнесся бы к этой затее с тихим негодованием. 

Читать я его начала еще в Ленинграде, и роман «Литератор Писарев», вместе с другими предположительно необходимыми в эмиграции книгами, привезла с собой.  А, вот новые сборники, скажем, «Письма полумертвого человека», мне досылали уже не из Ленинграда, а из Петербурга. 

Вживую я впервые увидела автора этих книг в 2008-ом году в Сан-Франциско. Он сходу очаровал меня той особой милотой облика и повадки, по которым безошибочно опознается принадлежность к известной в России, и по сей дель милой моему сердцу породе - «интеллигент собачий». Он был какой-то квинтэссенцией этого понятия. О таких у его любимого Зощенко: «жизнь устроена проще, обидней и не для интеллигентов». Может быть, дело было в подчеркнуто неспортивной худобе, в грустно-насмешливых глазах под стеклами похожих на пенсне очков, в прелестной, как будто даже застенчивой или немного виноватой улыбке, в старомодно-куртуазной вежливости, которой, впрочем, ничуть не мешали ни ирония, ни язвительное остроумие. 

Лурье прилетел тогда в Калифорнию навестить родных, живущих в Пало-Альто, и  редактор местной сан-франциской газеты, куда Лурье в то время еженедельно засылал из Питера новое эссе, решил устроить ему встречу с читателями. Известно, что Самуил Аронович не жаловал это словцо: «Но это слово мне не нравится — «эссе». Бесформенное, полое, вдобавок с претензией. Кроме того, в классической эссеистике главный предмет — «я». А я пытаюсь воскрешать мнимых мертвых». Тем не менее, эмигранты Сан-Франциско и окрестностей в основном знали Лурье именно по этим эссе, за которые благородный редактор платил ему в твердой валюте. А времена для «литератора Лурье», как, впрочем, и всех других, оставшихся «верными» русской литературе, были тогда очень непростыми для…если называть вещи своими именами - для выживания.  Думаю, он, гостя у дочери, пошел на «встречу с читателями», от которой не ждал ничего хорошего (и правильно делал), исключительно из желания подзаработать перед отъездом в Россию.

Михаил Лемхин
Михаил Лемхин

«Местом встречи» был выбран мой дом. Не могу удержаться от соблазна рассказать о том, что было лишь мелким эпизодом в жизни Лурье.  Публике его представил в тот вечер Михаил Лемхин. Из того, что он говорил о творческом пути Лурье, я запомнила поразительную цифру: более тысячи публикаций в периодической печати, и это помимо должности  редактора отдела прозы старейшего питерского журнала «Нева», книг и прочего.  Еще Лемхин рассказал, как в незапамятные пост-оттепельные времена, оба они трудились в детском журнале Костер, где вынужденно подвизались в то время и другие прославившиеся позже питерские литераторы. 

Знаменитый фотопортрет Бродского работы Лемхина
Знаменитый фотопортрет Бродского работы Лемхина

Лемхин – замечательный персонаж русской артистической тусовки. Будучи талантливым фотохудожником, он снимал Бродского в разные периоды его жизни, и издал посвященный поэту великолепный альбом.  В какой-то из дней рождений уже почившего Бродского Лемхин устроил у себя дома встречу с поэтом Владимиром Уфляндом, где мне посчастливилось присутствовать. На книжных полках, которыми с пола до потолка были покрыты все стены жилища Лемхина, включая столовую, мною было обнаружено нечто невиданное - полное собрание сочинений не только Писарева, но и Писемского. Писаревым меня было не удивить, он у меня самой на полке стоял, а вот 9-томного Писемского вывез из СССР, возможно, лишь один русский эмигрант на земле – фотохудожник и культуролог с прекрасным ликом ветхозаветного пророка - Михаил Лемхин.

Ну, коль речь зашла о домашних библиотеках русских эмигрантов, упомяну и о своей, куда перед началом выступления завлекла Лурье и его чудную жену Элю. Они были ни мало удивлены, увидев, что в домашней библиотеке самой обычной эмигрантской семьи, двадцать лет назад покинувшей пределы своего отечества, стоят исключительно русские книги. Хорошие русские книги, под которые выделена специальная комната. Особенное внимание Лурье вызвал громадный том «Герцен и Огарев» издательства «Литературное наследство», прекратившего свое существование одновременно с советской властью. Возможно, что этой почти раритетной книги не было даже у Лемхина.  Я тогда еще не знала, что Герцен – это предмет особой читательской любви Лурье и его же филологических изысканий. Но когда мои гости дошли до полки, где среди книг Лурье притулился том переписки Чуковского с дочерью Лидией Корнеевной, для которого Лурье написал вступительную статью поразительной, я бы даже сказала, метафорической красоты, их искреннему изумлению не было предела, что нимало потрафило тщеславию хозяйки библиотеки. Тщеславию несколько инфантильного свойства, и потому, легко утоляемому.

Collapse )
сила меьшинства

Плясать от восхищенья, что народился дед...

Сегодня полагается, как писала в деньрожденческом послании отцу Лидия Корнеевна,  "Плясать от восхищенья, что народился Дед". Родился  Чуковский 31-го марта, но, по вполне понятным причинам,  праздновали этот днеь 1-го апреля. В день смеха. Хотя это огрубляет далеко не цельный образ Чуковского, который, как и Некрасов, субъект  его многолетних филологических штудий, был носителем «совмещающихся антиномий».  Доказательства размаха этих антиномий — в Дневниках Чуковского. Но читать, похерив двухтомник,  надо только и именно трехтомник. Он издан позже и без купюр.  Там есть страшное о себе. 10 марта. 1901.  «Только что побил свою больную маму. Сволочь я такая. Сильно побил. Она стала звать дворничиху. Стучала, рвала окно. Я держал ее, что есть силы. «Смейся, смейся! – говорит она. – И над чем ты смеешься?» А у меня слезы на глазах. «Я этого и не заслуживаю, – я дура, ты умный, а кто ж уму тебя научил?» – Черт возьми, какая я дрянь.« А через несколько страниц — гимн матери, ее самоотверженности, ее бессонному труду прачки: «Она стирала, не разгибая спины, чужое бельё, чтобы дать нам образование...». И это только один крошечный пример.

По прочтении Дневников вам откроется, что Дед, невзирая на природное гипертрафированно развитое чувсто смешного,  был фигурой скорее трагической, чем комической. Недаром, он, вслед за Некрасовым, называл себя «Гением отчаяния». Одна свирепая бессонница, что мучила его с юности, чего стоит! Дневник пестрит записями: «не сплю четвертую ночь...».

Но в день рождения Чуковского, отбросим рассуждения об его склонности к унынию, а припомним взамен этого прелестный литературный анекдот, где фигурирует Чуковский. 

Вернее, не анекдот, а реальный «случай из жизни», т.е., чистую, беспримесную правду:

На одной литературной вечеринке Корней Иванович Чуковский познакомился с писательницей Евдокией Нагродской, автором нашумевшего романа «Гнев Диониса».

У Нагродской, кроме того, была громкая родословная: она была дочерью Авдотьи Панаевой, гражданской жены поэта Некрасова. ( я как раз перечитываю ее воспоминания сейчас — нет лучшего средства «уколоться и забыться» от кафкианской действительности — СТ).  В наследство ей досталась рукописная тетрадь Некрасова, чрезвычайно заинтересовавшая Чуковского, который многие годы исследовал творчество великого поэта. Корней Иванович решил раздобыть драгоценную рукопись, для чего договорился с Нагродской о встрече у нее на квартире. Однако, не надеясь уломать писательницу своими силами, он приехал к ней с друзьями: Эмилем Кротким и Исааком Бабелем.

Первым был брошен в бой Эмиль Кроткий. Он долго разглагольствовал о том, каким сокровищем владеет Нагродская, какую огромную важность представляет для потомства каждая некрасовская строчка. Нагродская слушала его с полным равнодушием, и тогда Чуковский двинул в дело Бабеля. Тот подошел к Нагродской и внушительно произнес:

— Позвольте, Евдокия Аполлоновна, поговорить с вами интимно. Наедине.

Они ушли в другую комнату и оставались там бесконечно долго. Наконец, в дверях появился раскрасневшийся и вспотевший Бабель. Подмышкой у него была заветная черная тетрадь. Когда взволнованный Чуковский писал Нагродской расписку, руки его дрожали.

По дороге домой Корней Иванович, конечно, попросил Бабеля рассказать, каким волшебным заклинанием он убедил Нагродскую расстаться с ее сокровищем.

— Я говорил с ней не о Некрасове, я говорил о ее романе «Гнев Диониса», — ответил Бабель. 

— Я сказал, что она для меня выше Флобера и Гюисманса, и что я сам нахожусь под ее влиянием. «Зачем вам какие-то пожелтелые архивные документы, если вы владеете настоящим и будущим?! Вы сами не знаете, как вы талантливы!» — сказал я ей.

— Но ведь «Гнев Диониса» — бездарный роман! — горячо возразил Чуковский.

— Не знаю, не читал, — ответил Бабель.

Ну, а на посошок, автоцитата, из себя любимой. Глава «Переделкино» из «Лети, корабль, неси меня к просторам дальним…» («Травелог по Вайлю»):

Переделкино

Как у всех, давно и прочно «подсевших» на семействе Чуковских, давно была мечта – поехать в Переделкино. Мечта сбылась. Поехали туда воскресным утром, на машине. Ехали через пламенеющее золотом и багрянцем Подмосковье. Для таких, как мы, кто годами не видит осеннего леса – уже радость. Коганы решили начать с дачи-музея Пастернака, а мы с Сережей двинули на кладбище.

Так выглядит вход на переделкинское кладбище. На ржавой доске требование ссыпать мусор с могил только сюда.
Так выглядит вход на переделкинское кладбище. На ржавой доске требование ссыпать мусор с могил только сюда.
Пошли по тропинке, ища указатель к могилам Пастернака и Чуковских.
Пошли по тропинке, ища указатель к могилам Пастернака и Чуковских.

Указателя не было. Прошли минут 10. Вернулись. Прямо к кладбищу (через стоянку автомобилей) примыкает Резиденция патриарха всея Руси. На стоянку каждую секунду подъезжали машины. Много молодых семей. Женщины с младенцами на руках. Видимо, в этот день в церкви при резиденции был обряд крещения. Молодые матери пересекали площадку как-то неуверенно, ступали слишком осторожно, как будто у них лезвия ножа, вместо ног, как у Русалочки андерсеновской. Приглядевшись, поняла, что осторожность не от того, что несли конверты с младенцами. Почти все они были в туфлях на ужасающе высоких каблуках. Такая мода нынче в Москве (да и не только в Москве, но нигде больше в Европе ей не следуют столь фанатически) на женскую обувь: закругленный нос, громадная платформа и невероятной высоты каблук-шпилька. Безобразно и к тому же опасно для здоровья.

Время шло, и, отчаявшись, мы стали спрашивать у прибывающих на крестины, не знает ли кто, в каком направлении могилы. Никто не знал. Возможно, что они вообще не подозревали о каких-то знаменитых могилах на этом сельском кладбище. Я успела мельком поговорить с несколькими пожилыми женщинами. У женщин истертые жизнью, страдальческие лица. Они мне рассказали, что приезжают сюда к старцу - отцу Илие. Что он заочно, по фотографии благословляет мужей-алкоголиков на излечение и они излечиваются.

Уже совершенно разуверившись в успехе, увидели вдруг двух молодых особ, очень уверенно углубляющихся внутрь кладбища вдоль правой ограды. Догнали. Спросили. Да, знают. Но только - к могиле Пастернака. А дальше я уже сама найду. Помнила, что Чуковские и Пастернаки лежат рядом. Обе женщины не по-здешнему смуглые, черноглазые, вполне прилично говорят по-русски, с каким-то милым и неопределимым акцентом. Оказалось – журналистки из Барселоны. Живут в Москве и пишут для тамошней газеты или журнала.

Collapse )
Youth

В Переулке Ильича — часть 1

«Звезда», август 2010

Продолжение — Часть 2

И встает былое светлым раем, 

словно детство в солнечной пыли. Саша Черный

Ссорились. Тиранили подруг.

Спорили. Работали. Кутили.

Гибли. И оказывалось вдруг,

Что собою жизнь обогатили. Игорь Губерман


Не было бы счастья…

В середине 70-х после защиты дипломной работы меня не взяли «по распределению» ни в один из ленинградских «почтовых ящиков», куда кафедральное начальство надеялось пристроить меня в качестве молодого специалиста. Институт Сварки, который был верным оплотом по найму на работу «лиц еврейской национальности», начал в том далеком году сотрудничать с Америкой в области космических исследований. Этого заурядного, вобщем-то, факта было достаточно, чтобы оплот пал. Евреев, закончивших ЛЭТИ по моей скучной специальности, стало просто некуда девать. На кафедре мне так и сказали: «В «Сварку» больше не берут». Советуем Вам, Соня, немедленно начать искать работу самой. «Кого не берут?» - бестактно спросила я кафедрального советчика, который деликатно опустил неприличное к употреблению слово в расчете на мою понятливость. Вопрос был риторический. Один быстрый взгляд в зеркало давал на него совершенно исчерпывающий ответ. 

Как жаль, что простым смертным отказано в провидческом даре увидеть свое, хотя бы не столь отдаленное, будущее. В противном случае в тот мартовский день, когда мне не удалось «распределиться» в закрытое НИИ, я не брела бы зареванная к станции метро Петроградская, недоумевая, как же можно найти работу самой, когда таких, как я не берут даже по указке. Совсем напротив, обладай я этим тайным знанием, я бы радостно и вприпрыжку побежала по Петроградской стороне, благодаря по дороге судьбу, которая, в конечном раскладе, оказалась ко мне столь благосклонна. 

Со мной произошло как раз то, что в известном анекдоте того времени обозначалось формулой - «но почему евреям опять повезло?». Вместо того чтобы каждое утро, минуя на проходной тетку с кобурой, приходить в «режимное учреждение» и отбывать там скучнейшую 8-часовую каторгу, да, к тому же, еще вешать на себя какие-то уровни секретности, из за которых обладателя этих ненужных ему секретов могли потом запросто не пустить в турпоездку по Румынии, не говоря уже об Югославии, вместо всего этого я начала работать в лаборатории бесконтактной техники, которая располагалась в подвале обычного жилого дома, по адресу Переулок Ильича 12, буквально в трех минутах хода от Витебского вокзала.

Здесь я сознательно упускаю из общего хода повествования драматический рассказ о том, как после трех месяцев бесплодных метаний по городу, мне, наконец, удалось выйти на эту, благословенной памяти, контору в переулке Ильича, упускаю до того самого момента, как я начала там трудиться в качестве специалиста по высоковольтным установкам. 

Лаборатория бесконтактной (тиристорной) техники принадлежала научно-исследовательскому институту, который находился в другой части города. Продукция института применялась исключительно в мирных целях, что было в то время большой редкостью – практически, все ленинградские НИИ работали тогда на военную промышленность. Мирным характером продукции определялось очень многое: свободный вход и выход, вольное расписание прихода-ухода, коллективное употребление спиртного под видом отмечания каких-то бесконечных пролетарских праздников и пугающее количество евреев обоего пола среди инженерного состава. Это последнее обстоятельство не то чтобы создавало, но усугубляло, в находящейся на отшибе лаборатории некую семейную атмосферу. Необходимо отметить, что настроения, царившие в этой «семье», были самого цинического, вольного, и, что восхищало меня больше всего,  антисоветского свойства. Очевидно, что о лучшем месте для начала трудовой деятельности нельзя было и мечтать. Мое ликование по этому поводу было так велико, что даже отравленный миазмами подземелья воздух лаборатории не мог умалить его ни на йоту. Кто в молодости думает о таких пустяках? 

Чтобы попасть в лабораторию надо было с лестничной площадки первого этажа довольно долго спускаться вниз по вонючей щербатой лестнице доходного дома, постройки середины 19-го века. До революции это помещение явно предназначалось для дворницкой. Подвал был такой глубокий, что прохожие, мелькающие за его мутными оконцами, просматривались не выше щиколоток. Лаборатории принадлежало несколько комнат. По углам этих комнат были расставлены мышеловки. Первой приходила на работу техник Валя Курочкина и совершала обход помещения. Затем она, победоносно держа издохших крыс за длинные, голые хвосты, выбрасывала их в мусорный бак. Изнеженные еврейские девушки, завидев Валю с добычей в руках, с визгом бросались врассыпную.

Рубашов

Месячное жалованье у инженеров было тогда 100 – 150 рублей, в зависимости от категории. Заведующий лабораторией Рубашов зарабатывал с учетом кандидатской надбавки – 350 и считался зажиточным человеком. Он был убежденный холостяк, дома готовкой не занимался, и на ужин часто покупал себе в «Кулинарии» на Загородном цыпленка табака рублей эдак за пять, если мне не изменяет память. Это рассматривалось как проявление расточительства и неоправданного шика. «Сухою бы я курочкой питался», - острили завистники. 

Collapse )
Youth

В переулке Ильича — часть 2

Начало — часть 1

Наш Монтень

Валя  гордилась, что у нее был такой необыкновенный сослуживец, и ласково называла его «наш Монтень». И, действительно, имя этого философа эпохи Возрождения буквально не сходило в то время у Бори с языка. За его фантастическую эрудицию Валя прощала Боре все. Даже то, что он приглушал радио во время трансляции передачи «в рабочий полдень». Боря терпеть не мог советской эстрады, но особую ярость у него вызывала почему-то песня в исполнении любимой Валиной певицы Валентины Толкуновой - «Поговори со мною мама», неизменно исторгающая слезы у Вали, скучающей по оставленной в деревне маме. 

Боря не успевал соскучиться по своей маме, так как проживал вместе с ней в малогабаритной квартире на Гражданке. Она была обыкновенной советской женщиной, из тех, что в молодости пели «про паровоз», к тому же, очень словоохотливой. Мама Бори  страстно мечтала причесать, остепенить и главное - удачно женить своего нелепого, но страстно любимого сына.

«Добрая жена да жирные щи - другого добра не ищи», «И в раю жить тошно одному» —  внушала мама Боре за вечерним чаем. Тематические пословицы и поговорки о необходимости женитьбы она заботливо подбирала, пока Боря был на службе. Возможно, что во всем этом и крылась причина столь сильной неприязни Бори к этой ни в чем не повинной  лирической песне.

Судя по всему, мечтам, которым предавалась Борина мама, не суждено было сбыться. Причиной этому было  то, что Боря глубоко презирал советский институт брака и семьи (как впрочем, и все другие гражданские и военные образования, учрежденные советской властью), и при этом не делал из этого тайны. Очень скоро молодые, незамужние женщины стали обходить его стороной. Нужно ли было этому удивляться? Кому охота зря терять время. Правда, по достоверным источникам, у Бори имелась дочь. О происхождении дочери Боря говорил загадочно и невнятно: «Просто один раз ее мать зашла ко мне за вторым томом Плутарха, Издание Литпамятники, 1963 года ….».

Боря, так же как и Рубашов, был убежденным холостяком. Нет, пожалуй, Боря был нечто большим, чем просто убежденным холостяком. Он был страстным и неуклонным противником семейных уз, полагая, что они отвлекают мужчину от единственного достойного его, истинного мужчины, занятия – борьбы с деспотическим советским режимом. «Враги человеку домашние его», - пугал он Валю, которая была уверена, что автором этих знаменитых слов был сам Боря. При всей своей чудовищной и даже патологической образованности Боря во многом был детски наивен. К примеру, он свято верил, что советская власть падет, как только «народонаселение» - так Боря называл своих соотечественников - узнает правду об ее злодейской сущности. Узнать же правду оно, лишенное доступа к сам- и там-издату, могло только от Солженицына, Шаламова и и других запрещенных авторов, включая маркиза де-Кюстина, неизвестно как попавшего в эту лагерную шарашку. 

Приняв за аксиому эту ложную и утопическую доктрину, к которой он одно время умудрился приобщить и меня, Боря все свои силы, время и деньги тратил на закупку, хранение и распространение соответствующей литературы. К сожалению, в процессе своей благородной миссии он так увлекся, что перестал замечать, что открывает уже открытые глаза. «Народонаселение» московско-питерских НИИ, давно изжив последние иллюзии, печально наблюдало, как все возвращается на круги своя.

Думая о Боре нельзя обойти одного довольно печального для него обстоятельства. Боря был человеком глубоко пьющим, и этот извечный русский недуг был, пожалуй. единственно тем, что хоть как-то роднило его с  населением его социалистической родины. Но Боря не был бы Борей, если бы поводы для пьянства у него были те же, что и у остальных его соотечественников. 

В начале мая, когда страна дружно отмечала весенний праздник Труда, Боря принципиально воздерживался. Зато начиная с 27-го мая, на который падал день рождения Петра Яковлевича Чаадаева, он, что называется, отрывался по полной. Факт появления на свет первого русского западника был для Бори событием такой важности, что отмечать его он начинал «по-еврейски», т.е. накануне вечером, с «первой звездой». Таким образом, добраться до работы на следующий день у него уже не было никакой возможности. В силу этого обстоятельства, Боря вынужден был и весь следующий день пить здоровье великого русского философа, друга Пушкина и декабристов. 

Глубочайшее духовное родство между Борей и Чаадаевым было основано на страшном приговоре, который оба они вынесли России. Только Чаадаев сделал это на 150 лет раньше. "Прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее нет» часто повторял вслед за своим кумиром Боря, как бы от своего имени. Хорошо, замечу я от себя, что советские люди, за исключением пары, тройки помешанных на русской литературе евреев, понятия не имели о том, кто такой Чаадаев и потому пребывали в счастливом и безмятежном неведении относительно своего невыносимого настоящего и отсутствующего будущего.

Чаадаев окончательно отвлек нас от болезненной темы непобедимого пристрастия Бори к алкоголю. 

Collapse )
сила меьшинства

Достоевский по Алданову — начало

Начало. Окончание здесь.

Сегодня день памяти Достоевского. 140-ая годовщина со дня его ухода. - Достоевский  так высоко ставил Некрасова, что завещал похоронить себя  рядом с ним на  Новодевичьем. (не путать с московским). Но настоятельница женского Новодевичьего монастыря, что в Петербурге,  оказалась совершенно позорной сквалыжницей. Она запросила у вдовы Достоевского такую несусветную цену, что той пришлось, вопреки воле мужа, похоронить его на Тихвинском погосте Александро-Невской лавры. А вот там, как раз в знак преклонения перед Достоевским, не только не взяли с семьи ни копейки, но и предложили вдове самой выбрать место захоронения. 

Памятник Достоевскому скульптора Меркурова, для котого ему позировал Александр Вертинский.
Памятник Достоевскому скульптора Меркурова, для котого ему позировал Александр Вертинский.

Ровно сто лет назад Набоков написал гениальное стихотворение его памяти. 

На годовщину смерти Достоевского (1921)

Садом шёл Христос с учениками… 

Меж кустов, на солнечном песке, 

Вытканном павлиньими глазками, 

Пёсий труп лежал невдалеке.

И резцы белели из-под чёрной 

Складки, и зловонным торжеством 

Смерти заглушён был ладан сладкий 

Тёплых миртов, млеющих кругом.

Труп гниющий, трескаясь, раздулся, 

Полный склизких, слипшихся червей. 

Иоанн, как дева, отвернулся, 

Сгорбленный поморщился Матфей…

Говорил апостолу апостол: 

«Злой был пёс, и смерть его нага, 

Мерзостна…» Христос же молвил просто: 

«Зубы у него — как жемчуга…»

У Набокова  были и другие стихи, посвященные Достоевскому: 

Достоевский 

Tоскуя в мире, как в аду,

уродлив, судорожно-светел,

в своем пророческом бреду

он век наш бедственный наметил.

Услыша вопль его ночной,

подумал Бог: ужель возможно,

что все дарованное Мной

так страшно было бы и сложно? 

Он никогда не был «моим» писателем, но за гениальное провидчество революционного бесовства, за бессмертного Петеньку Верховенского человечество должно быть вовек ему благодарно. Достоевский, кажется, и есть самый читаемый, или, скорее, почитаемый в мире русский писатель. 

Ну, и нам воспомнить Федора Михайловича стихами  нелюбящего его Набокова, было бы дурным тоном. А вот я приведу отрывок из «Истоки» — величайшего из всех девяти романов Марка Алданова, и Федор Михайлович встанет из этой главы, как живой, во плоти, с чифирем своим ночным, с рвущими легкие  самокрутками , и со страшными благословениями омской своей каторге. А то, что Алданов тоже не жаловал героя своего, этого вы никак не ощутите. Алданов в отличие от Набокова старался быть одинаково благосклонным ко всем своим собратьям по перу, живым и мертвым. 

Глава о Достоевском кончается известием о смерти его маленького сына Алеши, которому отец передал страшную свою болезнь.  Алеша умер в 1879-ом. Значит Черняков посетил Достоевского за три года до смерти в той самой квартире на Кузнечном, где сейчас литературно-мемориальный музей, и где хоть раз, но побывал любой ленинградец-петербуржец. Приведение этого отрывка преследует еще одну цель. Может случиться, что  текст этот так поразит вас чувственно-пластической силой воссоздания никогда небывшего события, что вы захотите прочесть «Истоки» целиком. А то, и всего Алданова, который давно выложен на Флибусте. Начать надо с его исторических портретов. Их несколько десятков. А там уж вы сами добровольно сдадитесь в плен Алданову, как я когда-то.

******************************

Михаил Яковлевич действительно имел право сказать, что знаком с Достоевским. Их раза два-три знакомили - всякий раз наново - на вечерах, на заседаниях, в разных общественных организациях. В душе Черняков однако не был уверен, что Достоевский помнит его фамилию. Впечатление от знакомства у него было не то, чтобы неприятное, а, как он говорил, неуютное. Впрочем, такое же впечатление от Достоевского выносили почти все. - "То ли дело наш Иван Сергеевич! Вот, можно сказать, рубаха-парень!" - сказал как-то Михаил Яковлевич сестре. Собственно он и Тургенева знал очень мало и не имел оснований называть его "нашим". Слова же "рубаха-парень" никак не подходили к этому старому барину, но как-то это так у Михаила Яковлевича сказалось. В Тургеневе действительно ничего неуютного не было. Он помнил и фамилию, и даже имя-отчество Чернякова, при редких встречах говорил своим высоким тонким голосом любезные слова и слушал с таким видом, точно речи его собеседника открывали ему совершенно новый и необыкновенно интересный взгляд на Россию, на мир и на судьбы человечества. Так он разговаривал с революционерами, с либералами, с консерваторами - и только при виде крайних ретроградов свирепел и тотчас от них уходил. Черняков с готовностью принял возложенное на него поручение заехать по делу к Достоевскому. Других охотников не было, оттого ли, что Достоевский еще совсем недавно пользовался репутацией крайнего ретрограда, или потому, что в его обществе люди себя чувствовали не совсем легко. Многие считали его сумасшедшим. Михаилу Яковлевичу давно хотелось побывать у этого писателя; тем не менее подъехал он к дому у Греческой церкви с легкой тревогой. "И дом какой-то неприятный..." На звонок долго не отворяли дверей. Затем послышались торопливые шаги. Женский голос сказал неожиданно очень уютно (в голосе слышалась улыбка): "Сейчас, сейчас, подождите минуточку" (хотя Черняков дернул шнурок один раз и довольно робко). Отворила дверь женщина с простым миловидным лицом, одетая так просто, что Михаил Яковлевич даже не мог разобрать, жена ли это, горничная или няня. "Скорее всего няня. Есть женщины от природы нянеобразные..." В передней было полутемно. Тускло горел огарок свечи. Немного пахло керосином. - Вы к Федору Михайловичу? Пожалуйте в кабинет. Он через минуточку выйдет, - сказала женщина. Несмотря на "он" и "выйдет", у Чернякова оставались некоторые сомнения: может быть, все-таки няня? Он поклонился с достаточной для дамы учтивостью, но все же не так, как поклонился бы, например, незнакомой жене профессора. - Вот сюда положите, - с приятной улыбкой сказала женщина, показав на ветхий сундук, покрытый серым сукном. "Сундук тоже нянеобразный", - подумал Михаил Яковлевич, приветливо улыбаясь. Он осторожно положил на сундук свое новенькое модное демисезонное пальто и шляпу, с удовлетворением заметив, что сукно совершенно чистое (огарок горел над сундуком). Кабинет был освещен лампой и двумя очень высокими свечами, стоявшими на письменном столе неприятно близко одна к другой, по обе стороны маленькой чернильницы. Михаил Яковлевич, всегда очень интересовавшийся тем, как живут люди, особенно люди умственного труда, с любопытством огляделся и вздохнул. Ему редко случалось видеть столь неуютную, мрачную комнату. Правда, порядком и чистотой кабинет Достоевского не уступал его собственному, но все было чрезвычайно бедно. "За эту мебель старьевщик даст рублей десять, да и заплачено было, верно, немногим больше", - подумал Михаил Яковлевич. Он был огорчен тем, что так плохо живет знаменитый русский писатель. "Этот письменный стол, верно, шатается, - предел ужаса, - и под ножку надо подкладывать кусочки картона..." Впрочем, кусочков картона как будто не было. У стены стоял старенький обитый красноватым репсом, очень потертый диван, а около него табурет с книгой, стаканом и свечой (тоже очень высокой). "Очевидно на этом диване он и спит. Как неприятно это зеркало в черной раме". Было еще несколько жестких стульев, другой дешевенький стол, крытый красной скатертью, с аккуратно сложенными книгами. "Вот только икона, кажется, хорошей работы", - смущенно думал Михаил Яковлевич, редко видевший иконы в домах, в которых он бывал. "Да, очень плохо живет. Неужто он так беден? А говорили, что он стал лучше зарабатывать, будто бы даже платит долги. В наш Фонд он давно не обращался. В свое время Лавров устроил, помнится, скандал из-за того, что ему дали слишком много, но это ведь было очень давно. Не внести ли предложение о ссуде ему из наших новых: бессрочных и беспроцентных?" Михаил Яковлевич знал, что Достоевскому, почти без возражений, дадут и пятьсот, и тысячу рублей, причем у радикальных членов Комитета будет особенно корректный вид, подчеркивающий, что они не возражают против денежной помощи ретрограду. Такой же вид бывал у консервативных членов Комитета, когда просил о ссуде нуждающийся радикал. 

Collapse )

Михаил Яковлевич действительно знал, что это правда. Несмотря на дурную политическую репутацию Достоевского, его участие, особенно в последние два-три года, почти обеспечивало полный сбор в больших залах: в Благородном Собрании, в Кредитном Обществе. Для благотворительных организаций он был кладом. - Ну, что ж, Федор Михайлович, очень жаль, если вы никак не можете. Мы все же рады тому, что, так сказать, в предварительном порядке заручаемся вашим согласием выступить на следующем нашем вечере, - сказал Черняков и приподнялся. - Простите, ради Бога, что потревожил. - Надеюсь, вы не разгневаетесь. Ведь это без моей вины, - сказал хозяин. Он бросил папиросу в бронзовую пепельницу-плетушку и положил руку на рукав Чернякова. Михаил Яковлевич заметил, что манжеты у него были снежно-белые. Пальто, которое он носил вместо халата, тоже было без единого пятнышка, хоть очень старое и потертое. - Посидите со мной, а? Давайте, чаю выпьем. - Мне совестно отрывать у вас драгоценное время. Ведь вы, говорят, Федор Михайлович, по вечерам работаете на радость всем вашим бесчисленным почитателям, от них же первый есмь аз, - сказал Черняков. Ни с кафедры, ни в другом доме Михаил Яковлевич, вероятно, не сказал бы: "от них же первый есмь аз", но в этом кабинете он почему-то чувствовал потребность говорить не совсем так, как обыкновенно. Он был очень доволен приглашением. Достоевский принадлежал к другому лагерю и, как говорила брату Софья Яковлевна, в последнее время стал "профетом [Пророк (франц. prophete).] некоторых салонов". Но так как он был преимущественно романист, то это большого значения не имело: романистов Михаил Яковлевич считал людьми безответственными, которые в политике ничего не смыслят и потому могут говорить что им угодно. Вдобавок, Достоевский как будто в последние годы опять менял лагерь. Он сказал теплую речь над могилой Некрасова, и его последний роман был напечатан не в "Русском вестнике", а в "Отечественных записках"; редакторы серьезных журналов смотрели на политические взгляды романистов приблизительно так же, как Михаил Яковлевич. - Я велю подать чаю, - выходя из кабинета, сказал хозяин. Он был недоволен, что оставил у себя посетителя: жаль было терять время. Михаил Яковлевич, теперь чувствовавший себя свободнее, встал и опять прошелся по комнате. - "...Да что же ты воду даешь вместо чаю!" - послышался из соседней комнаты раздраженный голос хозяина. "С женой он говорит или с горничной? Нет, горничной он не сказал бы "ты", - с любопытством думал Михаил Яковлевич. "Ну вот: а теперь уже не чай, а пиво! Нет, впрочем, так хорошо, спасибо, Аня", - сказал глухой голос. Хозяин дома вернулся с двумя стаканами крепкого, почти черного чаю. - Ведь вы по вечерам работаете, Федор Михайлович? - спросил Черняков, чуть было не сказавший "изволите работать" (этого он не сказал бы даже министру народного просвещения). Михаил Яковлевич хотел было добавить: "а я всегда пишу утром", но почувствовал, что подобное замечание было бы неприличным: так на него действовал этот небольшой сутуловатый человек в дешевеньком пальто вместо халата. - Я вижу у вас "Анну Каренину", - полувопросительно начал он. - Да-с, так точно, "Анну Каренину", - сердито перебил его хозяин и принялся набивать гильзу при помощи лежавшей на столе вставочки. - Вы курите? Не угодно ли попробовать?.. Нет, я себе набью другую, я не люблю готовых, да так и вдвое дешевле, - добавил он еще сердитее. - А ведь я знаю, о чем вы думаете, - после недолгого молчания сказал он, в упор глядя на Чернякова и чуть поднимая голос. - Вы думаете, что верно Достоевский завидует графу Льву Толстому... Да, да, вы именно это думали! - почти закричал он. - Я знаю, что вы это думаете! - Помилуйте, Федор Михайлович, я в мыслях не имел! Почему же вы должны завидовать Толстому, а не он вам? - сказал Черняков, совсем смутившись. Хозяин сердито фыркнул и закурил папиросу. - У него свое, у вас свое. - Да, да, думали, думали... Я даром, что людей не узнаю, я подспудные мысли чувствую, я вас знаю. - Михаил Яковлевич почувствовал: "я таких, как вы, знаю". - Ну, хорошо-с, вы желаете услышать, что я думаю об "Анне Карениной", коли это вам неизвестно? Я думаю, что это чудо искусства, какого ни один другой человек не создаст во всем мире! Да, во всем мире, а не то, чтобы какой-нибудь ваш Тургенев! Пусть ваши немцы и французы попробуют!.. Ну, хорошо. Но о чем же это чудо написано, а? Кто у него там есть? Опять все те же московские барины, черт бы их побрал! - Михаила Яковлевича, которому приятно ласкал слух старомосковский говор Достоевского, удивило, что он говорит "барины", а не "баре"; удивляли и некоторые другие его выражения. "Может так надо? Какой же, однако, профет великосветских салонов, если он бар посылает к черту?" - Еще спасибо графу Льву Толстому, что у него главный-то герой на этот раз не князь и не граф, а просто дворянин. Конечно, родовитый, тоже из более высшего общества, хоть с весьма странной и даже, можно сказать, удивительной фамилией. По-моему, все евреи - Левины, а русских Левиных никогда ни одного и не бывало. Но все-таки не князь. И на том спасибо. А то до сих пор у него всегда бывали графы и князья. Даже барона, кажется, ни единого нет? Может, ему неловко стало перед нашими гражданственниками, а? Дай, думает, возьму один разок просто хорошей фамилии дворянина, так и быть, уступлю демократии? Впрочем, граф Лев... Он ведь всегда так пишет: князь Андрей, граф Спиридон. Или нет графа Спиридона, а?.. Граф Лев и раньше шел на уступки демократии. Помните охоту в "Войне и мире"? Там две собаки родовитые, тысячные, по Деревне за собаку плачены, но зайца берут не они, а дешевая, совсем даже простого происхождения собака. Ругай, кажется, ее зовут. Прямо, можно сказать, апофеоз демократии!.. А как эта охота написана, а? Где уж мне! Это вы правильно сказали. - Да помилуйте, Федор Михайлович, когда же я это говорил? И не говорил, и не думал... - Где уж мне так написать охоту? Я не охотник и барскими забавами никогда не занимался. И ружья никогда в руках не держал, кроме как когда служил рядовым в ссылке... А ужин у дядюшки, когда Наташа русскую пляшет, а? Скажите-ка, кто в вашей Европе так напишет, а? Только я об этом и писать не стал бы. И неправда, будто уж я так плохо пишу. Неправда! - Да кто же говорит? - почти безнадежно сказал Михаил Яковлевич. - По важности поднимаемых вами вопросов наше общественное мнение, напротив, склонно отводить первое место в нашей литературе именно вам. Да еще Ивану Сергеевичу Тургеневу, - твердо прибавил Черняков. - Мне купно с Тургеневым?.. Так-с. Ну, хорошо... Только я вправду им завидую, и Толстому, и Тургеневу, и всем писателям, которые происходят из помещиков. Я условиям их жизни и работы завидую! Они на народных хлебах могут работать как им угодно. Я не про то говорю, что я женины юбки закладывал, что жена, больная, кормившая ребенка, простуженная, ходила под снегом закладывать последнюю шерстяную юбку. Вы это верно слышали (действительно о заложенной юбке жены Достоевского Черняков слышал не раз). Я никогда на хорошей ноге не жил, и сейчас, как видите, не комфортно живу, а случалось, жил с женой на пятидесяти рублях в месяц. Да вовсе и не в том даже дело. Я про все унижения говорю, как мне отказывали в каком-нибудь грошевом авансе или манкировали самым малым почтеньем, и о том, как это сказывалось в моем сочинении. Тургенев может описывать со всеми своими литературными почесываньями, как он с ней тоскливо в последний, - о, нет, в предпоследний - раз поцеловался в лучах умирающего пурпурно-оранжевого заката, под тенью веерообразного оранжево-золотистого рододендрона, - ищи в курсах ботаники. А кроме вранья о тоскливых предпоследних поцелуях и правды о рододендронах - потому что рододендроны-то он действительно видел и знает и помнит - Тургеневу решительно нечего сказать. А я их не знаю, но мне все это и пренеинтересно. Только ваши Тургеневы ни от кого не зависят, и им поэтому издатели платят вдвое больше, чем мне. Следовательно, платят за талант и за имение. А Достоевского, понятное дело, можно прижать, ему жрать нечего!.. Но уж будто у меня таланта вдвое меньше, чем у них? О Тургеневе и говорить не буду, черт с ним! А Толстой, конечно, чудо... Жаль, что я его никогда не видел. Может, потому и говорю "чудо", что не видел. А все у меня есть что людям сказать. Это вы хорошо говорите: "у вас свое, у него свое", - сказал он, успокаиваясь. - Я знаю, что ваш жизненный путь был очень, очень тяжел, Федор Михайлович, но я знаю и то, что критика в последнее время о вас писала с должным и столь заслуженным признанием. - Будто? Критики наши меня ненавидят. Находят, что я ужасно мало реалист, да и не обрел их ужасно либеральную святыню. Но я другие понятия имею о действительности, чем наши реалисты. Ихний реализм не изображает и сотой доли жизни, да они о девяноста девяти долях и не подозревают. Я реалист, а не они и не ваш Тургенев! И уж подлещаться к нашим афишованным прогрессистам не умею, и этого не будет, отметьте: обстоятельство капитальнейшее. А впрочем, я давно позабыл, что критики обо мне писали. Я плохо помню даже то, что сам пишу. У меня ведь падучая, вы верно слышали? -спросил он, подозрительно глядя на Чернякова. - Эта болезнь отшибает память... Вот вы обиделись, что я вас не узнал.

Окончание здесь. 

Другие посты по тагу «русская литература»: 

...Тот спор евреев межд собою, домашний, старый спор...

"День всех влюбленных" в хорошей компании: Пушкин, Вересаев, Эпштейн

220 лет как "с Пушкиным на дружеской ноге" ИЛИ как на Пушкина крестьяне в "органы" настучали

Переписка века: Дмитрий Быков - Михаил Эпштейн


сила меьшинства

Достоевский по Алданову — окончание

Окончание. Начало здесь 

Михаил Яковлевич   почувствовал  себя  еще  неуютнее.  Он  точно  испытывал  желание застегнуть   пуговицы  сюртука.  -  И  верно,  не узнал, но я никого не узнаю! - Он вдруг   улыбнулся.  -  Недавно  вызвали меня в часть по какому-то там ихнему делу. У   нас  ведь  формальности  неизбежимы...  Не  люблю  полицию,  ох  не люблю, -   вставил  он,  морщась. - Ну, пошел. Они меня слишком знают, ничего, вежливы,   особенно   в   последнее  время:  как-то  видно  известились  о  моих  новых   знакомцах.  Спрашивают  для какой-то формы то, другое. - "А как, спрашивают,   господин  Достоевский,  была фамилия вашей супруги до замужества?" Стою я...   Как  в  самом  деле  была  ее фамилия? Хотите верьте, хотите нет: забыл! Они   смотрят  на  меня, выпучив глаза. Верно думали: "пора тебя, старичок, свезти   на  седьмую  версту!"  Так  я  и  не  вспомнил!  Пришлось  вернуться домой и   спросить  жену. Сниткина ее фамилия. Да-с, не Болконская и не Курагина, и не   Левина, а Сниткина... Вы смеетесь?         -  Извините  великодушно, Федор Михайлович. Но это у вас, конечно, было   просто случайное затмение.         -  Какое  там  затмение!  Я  и сочинения свои перезабыл. Что написал до   Сибири,  то  помню, а больше ничего. Пишу роман и не знаю, что было в первых   главах,  забываю,  как  кого  зовут!  А  старое...  Ну  вот, "Преступление и   наказание".  Я  слишком помню, что там убийство... Нет, нет, вы не говорите,   убийство  там  не  худо  написано.  -  Черняков  беспомощно развел руками. -   Помните,  как  он  там  стоит  и  ждет,  а?  У-у,  как  написано! - Он вдруг   затрясся.  -  Я,  когда писал, то и сам мог убить! Пускай немец так напишет,   а?  Да  и сам граф Лев, он ведь только своих графов и знает, а зачем же граф   Спиридон  этаким неблагородным манером кокнет по голове старуху-процентщицу?   Тем  более, что у него все графы Спиридоны - люди добродетельные, даже когда   развратники,  -  насмешливо  сказал он. - Что добродетельный граф Лев в этом   понимает?..  Ну,  хорошо,  о  чем  же  я говорил? Да вот, недавно я "Идиота"   перечитывал.  Читали?  Ничего  не  помню,  точно  чужой  роман читаю. И сам,   ей-Богу,  словно  думаю: неважно он написал, я бы, пожалуй, мог лучше. А вот   до  одной сцены дошел. У-у-у!.. - он опять затрясся. - Нет, нет, это вышло -   дай  Бог  каждому.  А  вы может этой сцены вовсе и не приметили... И дома не   приметили  вовсе,  ну  вот, где он ее убивает, ну, как его звать? Как же его   звать? - спросил он болезненно морщась.         -  Рогожин? - сказал Михаил Яковлевич, к большой своей радости вспомнив   имя.         -  Вот, вот, Рогожин, - сказал хозяин. Он взглянул на гостя ласковее. -   Так  вы  помните?  Ну, а вы думали, что, когда он писал, то у него может был   припадок   его  страшной  болезни,  что  писал  он  больной,  беспамятный  и   одурелый,  без  гроша, боясь, что если не сдаст в срок, то не получит нового   аванса и его с женой на улицу выбросят, а?         -  Я  слышал  и  больше,  чем  понимаю.  Но,  тем  не  менее  вы, Федор   Михайлович,   добились  всероссийской  известности  и  являетесь  признанным   украшением нашей литературы.         -  Спасибо  на  добром  слове,  хоть  вы мне высказываете больше, чем я   стою.  Конечно,  в жизни встречаешь не одни грубые нападки. Кто знает, может   вы  и  правы.  Вот  недавно меня академиком избрали. Диплом прислали, хотите   взглянуть?  -  Он  с усмешкой вынул из ящика и подал Чернякову большой лист.   Михаил   Яковлевич,   никогда   не   видевший   дипломов  Академии  Наук,  с   любопытством  начал  читать:  "Imperialis Academia Scientiarum Petropolitana   virum   clarissimum   Theodorum  Michaelis  Dostoiefski..."  ["Петербургская   императорская     Академия    Наук    достойнейшему    Федору    Михайловичу   Достоевскому..." (лат.)] - но хозяин дома перебил его:         -  Вот  и  в Париж зовут, на международный конгресс писателей, - сказал   он  и  засмеялся.  -  Ничего  они  моего, разумеется, не читали, но верно им   кто-то  сказал:  "Достоефски". Может, Тургенев и сказал? Он-то, должно быть,   будет  каким  председателем  или  будет,  скажем,  с Виктором Гюго под ручку   ходить,  этак  ужасно  мило  разговаривая  с  этаким  ужасно милым парижским   акцентом.  Так  вот  он,  верно,  подумал:  пусть и Достоевского пригласят и   пусть    он,   бедненький,   меня   увидит   во   всем   моем   сиянии   под   оранжево-фиолетовыми  лаврами.  Но  я  не  поеду.  Так  и  не услышу, как он   пропищит   свои   причесанные   пошлости   с   этакой   самой  что  ни  есть   либеральнейшей  иронией.  -  А  можно ли узнать, что вы теперь пишете, Федор   Михайлович?  -  спросил  Черняков,  которому  было  неприятно  оставлять без   возражений  грубые  слова  о  Тургеневе,  -  Хотя,  кажется,  спрашивать  не   полагается?         

Collapse )
сила меьшинства

Срач вокруг Слепакова: И с пылкостью тою же самой, как славили прежде, клянут..

А если бы не левое ухо?
А если бы не левое ухо?

Началось с того, что Семен Слепаков запостил в свой Инстраграм смешные матерныме стишки на злободневную тему:

Добрые блюстители
Легитимных мер
Глаз сожгли водителю
За номер «а эм эр». 

Путинского прихвостня
Снявши со столба,
Сапогами пиздила
Добрая толпа. 

И за либеральи
Ценности свои
По ебалу дали
Парню из ГАИ. 

На «прикольный» митинг
Звали ребятню -
Детки, приходите
Прогонять гэбню! 

Это будет весело!
Это будет класс!
Может, даже месиво
Сделают из вас!.. 

Крыли всех хуями,
Кто добра был чужд,
Мол, сгноим вас в яме
Ради добрых нужд! 

Будет вам наука,
Мы не Лев Толстой!
На дороге, сука,
У добра не стой! 

Жопою на вилы
Зло надеть пора!
Есть на это силы,
Братцы, у добра!... 

Так со злом сражалось
Милое добро,
Позабыв про жалость,
Очерствив нутро. 

Храбро, беззаветно,
И во вкус вошло
Так, что незаметно
Стало злей, чем зло.

Ничего нового знаменитый продюсер, сценарист, бард, и stand-up comedian, не придумал. Он как бы весело спародировал то, о чем со зверинной серьезностью писал в середине прошлого века угрюмый сталинист Станислав Куняев: 

Добро должно быть с кулаками. Добро суровым быть должно, 

чтобы летела шерсть клоками со всех, кто лезет на добро. 

Добро не жалость и не слабость. Добром дробят замки оков. 

Добро не слякоть и не святость, не отпущение грехов. 

Быть добрым не всегда удобно, принять не просто вывод тот, 

что дробно-дробно, добро-добро умел работать пулемёт, 

что смысл истории в конечном в добротном действии одном – 

спокойно вышибать коленом добру не сдавшихся добром!

Короче, после  легкомысленных смехуечков в своем блоге, Слепаков, совершенно неожиданно для себя, сверх-популярного в широких народных кругах, подвергся массированной и  безобразной в своей атавистической ненависти сетевой атаке. Благородные рыцари войска Навального глумились над  народным любимцем  с таким остервенением, какое можно было бы ожидать  по отношению к «пересмешнику Слепакову» от действующей власти, но не от фанатов оппозиционера «фашЫсткому путинскому режиму».   Mноготысячной армии хейтеров потрясенный уровнем «накала ненависти» Слепаков ответил  разом, сначала суровой прозой, а потом, новым стишком. Из ответа Слепакова понятно, что ему желали умереть наиболее мучительным способом из всех возможных. Многочисленные адепты Добра, проживающие на территории Российской Федерации, угрожали не только ему, но и его семье. А ведь каких-то несколько... тому назад, он вполне вписывался в ту самую кампанию, из которой теперь гневно исторгнут.

Долго обманывал доверие  либшизы, ловко маскировавшийся под нее, но ныне разоблаченный вражеский наймит  Семен Слепаков
Долго обманывал доверие либшизы, ловко маскировавшийся под нее, но ныне разоблаченный вражеский наймит Семен Слепаков

"Вот что мне пишут адепты прекрасной России будущего - великого либерального государства, в котором будут торжествовать демократия и плюрализм мнений, где не будет цензуры, а люди будут любить и уважать друг друга. Отмечу, что уровень дискуссии крайне высок, радует здравая аргументация, доброжелательное отношение к оппоненту, в общем, все как и положено в цивилизованном мире. Надеюсь, в прекрасной России будущего эти достойные люди займут руководящие должности, возглавят непредвзятые демократические СМИ, проникнут во все сферы, переживающие кризис, и уверенно поведут нас в еще более прекрасную Россию будущего. Правда, я этого уже не увижу, так как буду показательно висеть на площади, предварительно зараженный СПИДом (не знаю уж как - видимо, меня жестоко трахнет какой-то его легализованный либеральный носитель). Меня не пощадят даже учитывая, что я и так к этому времени буду болен раком на последней стадии. Но я все равно буду благодарен новому руководству за то, что моя семья была уничтожена более гуманно и не так показательно..." - написал недавний кумир женщин, мОлодежи и пОдростков,  московский фрондер и автор антипутинских песенок,  сценарист  культового сериала «Домашний арест», а ныне — «жид ушастый», подлый наймит Газпрома, проплаченный кремлем Иуда и предатель, Семен Слепаков. 

Самым знатным опонентам  он ответил индивидуально. В том числе,  (неведомому несведущим, вроде меня) руководителю региональных штабов Навального Леониду Волкову.

«Понимаете, Семен: кремлевский темник в стихах — это все равно кремлевский темник. Пахнет тем же самым говном. Но в стихах», — написал в комментариях к посту Волков.  

«Понимаете, Леонид, если вам так сильно пахнет говном, то есть две новости — хорошая и плохая. Хорошая — у вас нет ковида. Плохая — от себя не убежать, вам с этим жить, привыкайте», — ответил Слепаков.

Еще он позволил себе перекинуться с сакральной персоной второго уровня, сиречь, с женой Самого:

Collapse )
сила меьшинства

Опять подошли незабвенные даты...

27 января 1891 года — 130 лет назад родился Илья Григорьевич Эренбург.

27 января 1945 года — бойцом Красной Армии сбит замок на воротах Освенцима. Этот день —  по указу Ген. Ассамблеи ООН — с 2005-го года отмечается как «Международный день памяти жертв Холокоста».

27 января 1944 года — снята блокада Ленинграда, длившаяся 872 дня и унесшая жизни более, чем миллиона ленинградцев.  Большинство из них умерло от голода и холода.

*******************************

130 лет назад в Киеве в зажиточной еврейской семье родился четвертый ребенок,  мальчик, названный в честь библейского пророка  Ильей.  Маленький Илюша был упрямым, своенравным, и крайне избалованным ребенком, остававшимся любимцем матери, невзирая на то, что постоянно изводил трех своих старших сестер, то подбрасывая им в платья лягушек, то, стоит девочкам зазеваться, привязывая к спинкам стульев их длинные косы. По собственному признанию, он «только случайно не стал малолетним преступником».  

«Я принадлежал к тем, кого положено обижать» — писал он о своих недолгих гимназических годах, когда ему, еще в царское время,  приходилось «получать» от сверстников за «губы семита и подозрительную фамилию». Однако недоучившемуся гимназисту с семитскими губами предстоялая великия миссия:  спасти свой народ от нового Амана-Сталина. 

В молодости он писал о своем происхождении кокетливо, как избалованная девушка:

Евреи с вами жить не в силах. 

Чуждаясь, ненавидя вас, 

В скитаньях долгих и унылых 

Я прихожу к вам всякий раз…

Отравлен я еврейской кровью. 

И где-то в сумрачной глуши 

Моей блуждающей души 

Я к вам таю любовь сыновью. 

И в час уныний, в час скорбей 

Я чувствую, что я еврей!

Страшная судьба его племени, поголовно истребляемого на глазах цивилизованной европы, заставила его изменить и тональность и смысл его «еврейских стихов»: 

В это гетто люди не придут.
Люди были где-то. Ямы тут.
Где-то и теперь несутся дни.
Ты не жди ответа мы одни,
Потому что у тебя беда,
Потому что на тебе звезда,
Потому что твой отец другой,
Потому что у других покой.

Почти все свои стихи, а в особенности — еврейские, и уж точно, вот это, он писал в стол:

На ваш вопрос ответить не умея,

Сказал бы я – нам беды суждены,

Мы виноваты в том, что мы евреи,

Мы виноваты в том, что мы умны.

Мы, сотни тысяч жизней не жалея,

Бои прошли, достойные легенд,

Чтоб после слышать: «Кто это — евреи?

Они в тылу сражались за Ташкент».

Он питал неистребимое отвращение к заскорузлым отечественным антисемитам, как к улично-коммунальным, так и в структуре власти,  но эти стихи Александра Кушнера о евреях его поколения пришлись бы Илье Григорьевичу по душе.

Когда б я родился в Германии в том же году,                              
Когда б я родился, в любой европейской стране:
Во Франции, в Австрии, в Польше, - давно бы в аду
Я газовом сгинул, сгорел бы, как щепка в огне.
Но мне повезло - я родился в России, такой,
Сякой, возмутительной, сладко не жившей ни дня,
Бесстыдной, бесправной, замученной, полунагой,
Кромешной - но выжить единственно здесь лишь
Был шанс у меня... 

Я говорю так уверенно, поскольку знаю об этом поразительном человеке куда больше, чем поведала читателям  в своем эссе «Об Эренбурге: поэте, еврее, конформисте и любовнике», написанном ровно год назад к некруглой дате. 

Из всего сказанного плавно вытекает следующий вывод:  Совпадение дня  рождения Эренбурга с Днем Освобождения Освенцима,  не случайно. 

*************************************************************

Юнна Мориц 0 жертвах Холокоста воспомнила не по указке ООН, а много раньше,  по велению сердца. Воспомнила неторжественно и пронзительно, переведя с языка идиш «детские» стихи Моисея Тейфа. «Кихелех и земелех» посвящено памяти маленького сына Тейфа, который остался в Минске с родителями поэта и погиб в Минском гетто. Перевод вызвал бы восторг и у Маршака. В незайтейливом, полном очаровательного лукавства напеве детской песенки проступает вдруг скорбный вздох отчаяния, тихий плач по отнятому мальчику, без которого жизнь остановилась, потеряла смысл. 

МОИСЕЙ ТЕЙФ. Переводы Юнны Мориц 

Этими строчками помянем каждого ребенка из чудовищного мартилога в полтора миллиона испепеленных до тла еврейских детей. Тех малолетних любителей «кихэлэх и зэмэлэх», что стараниями «самого цивилизованного народа европы»  навсегда остались в стране детства. 

ВОЗЛЕ БУЛОЧНОЙ НА УЛИЦЕ ГОРЬКОГО

 Город пахнет свежестью
Ветреной и нежной....
Я иду по Горького
К площади Манежной.

Кихэлэх и зэмэлэх
Я увидел в булочной
И стою растерянный
В суматохе уличной.

Все,
Все,
Все,

Все дети любят сладости.
Ради звонкой радости
В мирный вечер будничный
Кихэлэх и зэмэлэх
Покупайте в булочной!

Подбегает девочка,
Спрашивает тихо:
— Что такое зэмэлэх?
Что такое кихэлэх?

Объясняю девочке
Этих слов значенье:
Кихэлэх и зэмэлэх —
Вкусное печенье,

И любил когда-то
Есть печенье это
Мальчик мой, сожженный
В гитлеровском гетто...

Collapse )