Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

сила меьшинства

Предпасхальное пупурри: Весна. Поджечь хамец и плакать!

1. 

Анна Лихтикман - Родилась в 1969 году в семье физиков и лириков. Разъезжала по советской квартире на пылесосе в форме ракеты. Если ваш был в форме спутника, то мы принадлежим к разным поколениям. Приехала в Израиль в 1990-м. Окончила иерусалимскую Академию художеств. Собиралась стать художником-концептуалистом, но потом решила зарабатывать на жизнь честно: делаю иллюстрации к книгам, журналам и сетевым проектам. Живу в Иерусалиме.

Анна Лихтикман — умница, красавица, да и пишет еще,  как рисует...
Анна Лихтикман — умница, красавица, да и пишет еще, как рисует...

Краем уха мы все что-то слышали про обсессивно-компульсивное расстройство. Это все неправда и не про нас. Мы, как интеллигентные люди, уважающие традиции, просто уберем на кухне. Мы вымоем холодильник, протрем за плитой. Мы тихо избавимся от квасного. Сделаем все, что положено, но без ажиотажа, без этого вот надрыва. Мы не будем чистить ушными палочками щели между плитками пола, не будем ковырять зубочистками в стереосистеме.

Мы не будем сходить с ума из-за хлебных крошек. Если мы работаем в офисе, то за две недели до праздника мы не будем каждый день приносить на работу пачки печенья, залежавшиеся у нас в буфете, даже если они совсем свежие и нераспечатанные. Даже если они распечатанные, но совсем как новые и в них нет деталей от «Лего». Даже если в них попадаются детали от «Лего» и кукольные головы, но лишь изредка. Даже если печенье невкусное, кем-то обгрызанное и в нем полно деталей от «Лего», но нам жаль его выкидывать. 

Мы не будем вывешивать на офисной кухне карикатуры про домохозяек и египетское рабство. Мы не будем спрашивать всех: «Где вы празднуете Песах?» Если мы начальник, то мы не будем дарить своим работникам уцененный сервиз и набор кухонных полотенец. Если мы женщина, то мы не будем искать в интернете Супермощный Пароочиститель. Мы не будем перетряхивать карманы в поиске хлебных крошек, пылесосить шторы, тапки, абажуры, кукольные головы и мишек Тедди. Мы не будем с каким-то новым нездоровым интересом смотреть на кота. Мы не будем вспоминать о том, сколько крошек застряло в клавиатуре. Мы не будем долго бить ею об стол, а потом с интересом разглядывать трофеи. Мы не будем фотографировать крошки, добытые из клавиатуры, и публиковать снимок в Фейсбуке, сопровождая его восклицательными знаками. Мы не будем изображать идеальную хозяйку перед мужем и подругами. Если мы подруга, то не будем хвастаться, что мы-то давно уже все убрали, упрятали подальше свой Супермощный Пароочиститель и теперь запираем квартиру и уезжаем всей семьей в бунгало на побережье.

Если мы муж, то мы не будем вспоминать, как в армии чистили что-то зубной щеткой, обещать, что завтра купим Супермощный Пароочиститель и новую клавиатуру. Если мы любящий муж, мы не будем предлагать забить на все и самим махнуть в бунгало на побережье до самого праздника.

Мы не будем думать о долбаных хлебных крошках, которые наверняка еще остались в часах, котах, пупках, и электрических розетках. Мы не станем подвергать досмотру джип Барби и обыскивать плюшевого кенгуру. Мы преодолеем эти невротические импульсы. Лишь убедившись в стойкости своих намерений, мы осмелимся выйти на улицу. Мы легко перепрыгнем через мыльные озера, образовавшиеся у соседских дверей, и, легкие, беззаботные, зашагаем в какое-нибудь отвлеченное от всей этой кухонной суеты место. В библиотеку, например. Но путь наш будет проходить мимо рынка, и тут-то и подкрадется к нам искушение. Подкрадется и напрыгнет с неожиданной стороны. Дешевая посуда, которой заполнены все магазины, — вот к чему, оказывается, мы были совсем не готовы! О, белые блюдца! О, коробочки с удобными ячейками! О, одноразовые миски! Совершенство минимализма, матовая мягкость полутени… О, младенческий овал щеки новой чашки! Мы не выдерживаем испытания Великой Белизной. Сначала мы скупаем тарелки и миски, потом — скатерти и салфетки. В каком-то трансе мы покупаем огромный рулон белой бумаги, еще не зная, что намерены с ним делать. Впрочем, мы уже знаем: нужно выстелить ею все, что только можно, но сначала стоит пройтись по поверхностям Супермощным Пароочистителем.

И это еще не все! Главное испытание ждет нас вечером: Испытание Ожиданием Трапезы. В пасхальной трапезе ведь что главное? Главное — смириться с тем, что еды не будет. Да, вроде бы пришли мы в щедрый открытый дом давних друзей. Да, вроде бы суетились вокруг какие-то женщины, бегали по улицам с противнями, прикрытыми фольгой, а за день до того их волоокие мужья сталкивались в супермаркетах переполненными колясками. Ну и что? Нас разве поесть приглашали? Нас приглашали, чтобы приобщить к радости освобождения, вывести из Египта. «Но позвольте-позвольте, — скажем мы. — Мы ведь помним, как полдня рубили салатики. Мы скоблили печь, мы прокаливали ее, чтобы не осталось и духа квасного. Мы выстилали ее фольгой и, кажется, пекли что-то из мацовой муки. Мы, черт возьми, сами тащили сюда, в ваш дом те же салатики и миску с чем-то рассыпчатым и теплым. Да вон же она стоит — в соседней комнате, синеет эмалевым боком!»

Нет. Это мираж. Мы в пустыне. Мы пьем первый стакан, и читаем Агаду, и задаем вопросы, и пьем второй стакан, и читаем Агаду, и поем песни. Пройдет долгих два часа, прежде чем первый лист мацы будет разломан на хрусткие острова, и блюдце с хреном придвинется, словно Красное море.

Между огромных волн, вставших по обе стороны, как стены, проходили наши предки. Нам ли бояться испытаний, которые дарует Свобода?

2. 

Эдуард Бормашенко. Профессор физики Ариельского Университета, ортодоксальный еврей, русский эссеист.

Collapse )
Шмулек

Шмуэл Мушник - Хранитель Хеврона — часть 1

Продолжение — Часть 2

Героя этого очерка знает весь правый Израиль.  По прочтении этого панегирика  он ничуть не возрадовался, а, напротив, дал понять, что я вогнала его в краску. Оказывается, в среде ортодоксальных евреев нельзя вот так открыто восхищаться человеком. Этим ты как бы нарушаешь код его скромности. Но Мушником нельзя не восхищаться. Скажу больше — его нельзя не полюбить. 

И все-таки какую-то практическую пользу я герою своему  принесла. Гид из Кирьят-Арбы, мой френд по ЖЖ, говорил мне, что число жаждущих увидеть Шмулика и его музей после публикации моего очерка заметно возрасло. Особенно меня обрадовало, что в Музее туристы просили показать «ящик для пожертвований, о котором писала Соня». 

Вообще-то о самом интересном я не рассказала.  В один из моих приездов в Израиль Мушник повез нас с подругой на могилу Праматери Рахели под Вифлеемом.  Что мы там увидели, и как Мушник это все прокомментировал, я оставила на потом, да так, ленивица, и не собралась написать. Но еще не вечер. 

Главное, чтобы через 4 дня Израиль избрал  себе такое правительсво, которое ни при каких обстоятельствах не стало бы обменивать «территории на мир».  Тот самый «мир», о котором Мушник говорил так: «Террористы были всегда, но до того, как грянул «мир», мы жили нормальной жизнью. До того, как началось всё это безобразие в Осло, мы могли передвигаться по Хеврону свободно....«

Здесь мало моего текста, но много картин Мушника, Лехаим, 2014

Мушник как он есть. На фотоохоте.
Мушник как он есть. На фотоохоте.

Праотцы мира, возлюбленные Всевышнего,
как можете вы отдыхать в ваших могилах когда мы,
надеющиеся, истощены и нет нам покоя?…
(Из сборника молитв «Анейну»)

Мое знакомство с этим человеком произошло, как и все лучшее в жизни, почти случайно.

В ту далекую уже осень, потеряв очередную постылую работу, с горя, а, скорее, на радостях решила я устроить себе "израильские каникулы". Не куцый американский отпуск в полторы недели, а роскошный каникулярный рай длиною в нескончаемо долгий месяц. Те, ради кого я регулярно наезжаю в Израиль, удобно и равномерно раскиданы у меня по всей стране "от финских хладных скал до пламенной Колхиды...", что в Израиле примерно соответствует пространству от Хайфы до Арада. Я колесила по Стране на автобусе, где на конечных остановках меня встречали друзья и ласково вели в свои кондо, виллы и студии для сладостных ночных бдений за уставленными яствами столами. Так прошло две недели. После этого были безмятежно-короткие стоянки, как в скромном кибуце неподалеку от сирийской границы, так и в белоснежных отелях на берегу каждого из трех израильских морей. Друзья отогрели мою заиндевевшую на чужбине душу, израильское солнце выжгло до негритянской синевы тело - программа минимум была выполнена, а месяц все не кончался. Я уже было собралась вослед невзыскательным российским туристам потратить оставшиеся дни на те самые экскурсии, которыми с высокомерием, свойственным самим израильтянам, давно уж пренебрегала, как в случайном разговоре вдруг возникло это имя - Шмуэл Мушник. Как ни странно, имя это было мне знакомо.

Дело в том, что буквально накануне моего отъезда на одном из израильских сайтов, с которым я тогда тесно сотрудничала, появилась одна прелюбопытнейшая заметка. В ней доказательно, зло и остроумно высмеивались мотивы сооружаемой Израилем «Великой Еврейской Стены». Текст был сработан в блистательном «раблезианском» стиле и поражал таким абсолютным владением «великим и могучим», что в авторе невольно угадывалась "столичная штучка", талантливый журналист или политолог, при этом - недавний репатриант из России. На последнее обстоятельство указывало уже само название - "Надувной Забор", в котором лукаво обыгрывалось двойное значение прилагательного "надувной". У эмигрантов, долго живущих в чужой языковой среде такие находки почти не случаются. Убеждения автора о бесполезности для евреев этого псевдо, как он полагал, защитного сооружения я не разделяла. Однако, из чистого любопытства, которое издавна испытываю ко всем хорошо пишущим на кириллице, не поленилась ввести в русский поисковик имя автора и поняла, что ошиблась в каждом из своих предположений.

Шмуэл Мушник оказался никаким не журналистом и уж точно, не новым репатриантом. На тот момент, о котором идет речь, он уже почти тридцать лет жил в Израиле. И не просто в Израиле, а в Хевроне. И не просто в Хевроне, а в здании легендарной больницы "Бейт Хадаса". И даже не просто в здании, а в квартире того самого аптекаря, который стал первой жертвой страшного еврейского погрома 1929-го года. Накануне приезда в Израиль я прочла "Мой Хеврон" Бен-Циона Тавгера, отчего все как один еврейские жители этого города враз приобрели в моих глазах неколебимый статус бескорыстных героев-подвижников. Но даже среди таких, по определению неординарных людей, Мушник поражал уникальной широтой и разнообразием дарований: художник, фотограф, географ, историк, краевед, гид. В совершенстве владеет тремя языками и может вести экскурсии соответственно на иврите, русском и английском. А кроме того он - создатель и хранитель Музея Истории Хеврона ("Музей Погрома"), а еще - автор уникального труда "Очерки о Земле Израиля", привязывающего сегодняшнюю топографию Страны к "наделам" древнего Израиля. Его картины и фотографии несли отпечаток яркой и обаятельно неупорядоченной личности, что я  безошибочно почуяла еще по прочтении "Надувного Забора".

По-английски таких людей называют shaggy - лохматые. Надеюсь, не требует разъяснений тот факт, что обладатель сверкающей лысины может вполне себе быть "лохматым", в то время, как другому пышная шевелюра ничуть не мешает оставаться скучным добропорядочным обывателем. По статичным фото судить трудно, но то, что он был рыжий и в бороде и, что со всех фотографий смотрел каким-то особенным сосредоточенно-хмурым взглядом - оправдывало почетное звание, которое за ним закрепилось - Хевронский Ван-Гог.

Collapse )
Youth

В Переулке Ильича — часть 1

«Звезда», август 2010

Продолжение — Часть 2

И встает былое светлым раем, 

словно детство в солнечной пыли. Саша Черный

Ссорились. Тиранили подруг.

Спорили. Работали. Кутили.

Гибли. И оказывалось вдруг,

Что собою жизнь обогатили. Игорь Губерман


Не было бы счастья…

В середине 70-х после защиты дипломной работы меня не взяли «по распределению» ни в один из ленинградских «почтовых ящиков», куда кафедральное начальство надеялось пристроить меня в качестве молодого специалиста. Институт Сварки, который был верным оплотом по найму на работу «лиц еврейской национальности», начал в том далеком году сотрудничать с Америкой в области космических исследований. Этого заурядного, вобщем-то, факта было достаточно, чтобы оплот пал. Евреев, закончивших ЛЭТИ по моей скучной специальности, стало просто некуда девать. На кафедре мне так и сказали: «В «Сварку» больше не берут». Советуем Вам, Соня, немедленно начать искать работу самой. «Кого не берут?» - бестактно спросила я кафедрального советчика, который деликатно опустил неприличное к употреблению слово в расчете на мою понятливость. Вопрос был риторический. Один быстрый взгляд в зеркало давал на него совершенно исчерпывающий ответ. 

Как жаль, что простым смертным отказано в провидческом даре увидеть свое, хотя бы не столь отдаленное, будущее. В противном случае в тот мартовский день, когда мне не удалось «распределиться» в закрытое НИИ, я не брела бы зареванная к станции метро Петроградская, недоумевая, как же можно найти работу самой, когда таких, как я не берут даже по указке. Совсем напротив, обладай я этим тайным знанием, я бы радостно и вприпрыжку побежала по Петроградской стороне, благодаря по дороге судьбу, которая, в конечном раскладе, оказалась ко мне столь благосклонна. 

Со мной произошло как раз то, что в известном анекдоте того времени обозначалось формулой - «но почему евреям опять повезло?». Вместо того чтобы каждое утро, минуя на проходной тетку с кобурой, приходить в «режимное учреждение» и отбывать там скучнейшую 8-часовую каторгу, да, к тому же, еще вешать на себя какие-то уровни секретности, из за которых обладателя этих ненужных ему секретов могли потом запросто не пустить в турпоездку по Румынии, не говоря уже об Югославии, вместо всего этого я начала работать в лаборатории бесконтактной техники, которая располагалась в подвале обычного жилого дома, по адресу Переулок Ильича 12, буквально в трех минутах хода от Витебского вокзала.

Здесь я сознательно упускаю из общего хода повествования драматический рассказ о том, как после трех месяцев бесплодных метаний по городу, мне, наконец, удалось выйти на эту, благословенной памяти, контору в переулке Ильича, упускаю до того самого момента, как я начала там трудиться в качестве специалиста по высоковольтным установкам. 

Лаборатория бесконтактной (тиристорной) техники принадлежала научно-исследовательскому институту, который находился в другой части города. Продукция института применялась исключительно в мирных целях, что было в то время большой редкостью – практически, все ленинградские НИИ работали тогда на военную промышленность. Мирным характером продукции определялось очень многое: свободный вход и выход, вольное расписание прихода-ухода, коллективное употребление спиртного под видом отмечания каких-то бесконечных пролетарских праздников и пугающее количество евреев обоего пола среди инженерного состава. Это последнее обстоятельство не то чтобы создавало, но усугубляло, в находящейся на отшибе лаборатории некую семейную атмосферу. Необходимо отметить, что настроения, царившие в этой «семье», были самого цинического, вольного, и, что восхищало меня больше всего,  антисоветского свойства. Очевидно, что о лучшем месте для начала трудовой деятельности нельзя было и мечтать. Мое ликование по этому поводу было так велико, что даже отравленный миазмами подземелья воздух лаборатории не мог умалить его ни на йоту. Кто в молодости думает о таких пустяках? 

Чтобы попасть в лабораторию надо было с лестничной площадки первого этажа довольно долго спускаться вниз по вонючей щербатой лестнице доходного дома, постройки середины 19-го века. До революции это помещение явно предназначалось для дворницкой. Подвал был такой глубокий, что прохожие, мелькающие за его мутными оконцами, просматривались не выше щиколоток. Лаборатории принадлежало несколько комнат. По углам этих комнат были расставлены мышеловки. Первой приходила на работу техник Валя Курочкина и совершала обход помещения. Затем она, победоносно держа издохших крыс за длинные, голые хвосты, выбрасывала их в мусорный бак. Изнеженные еврейские девушки, завидев Валю с добычей в руках, с визгом бросались врассыпную.

Рубашов

Месячное жалованье у инженеров было тогда 100 – 150 рублей, в зависимости от категории. Заведующий лабораторией Рубашов зарабатывал с учетом кандидатской надбавки – 350 и считался зажиточным человеком. Он был убежденный холостяк, дома готовкой не занимался, и на ужин часто покупал себе в «Кулинарии» на Загородном цыпленка табака рублей эдак за пять, если мне не изменяет память. Это рассматривалось как проявление расточительства и неоправданного шика. «Сухою бы я курочкой питался», - острили завистники. 

Collapse )
сила меьшинства

140 лет: Смерть царя и защитителя, всех крестьян освободителя...

1-ое марта 1881-го года. Набережная Екатерининского Канала
1-ое марта 1881-го года. Набережная Екатерининского Канала

Есть легенда о том, что некая парижская гадалка предсказала российскому императору Александру II, что он сможет пережить 6 покушений и погибнет от 7-го , назвав даже  время – 1881 год. Встреча с гадалкой якобы имела место  в Париже в 1867 году, где на русского правителя было совершено второе покушение. 

Хотя речь у нас пойдет именно о седьмом покушении, нельзя не упомянуть об одном невероятном факте в связи с третьим.   В Светлый Понедельник, 2  апреля 1879 года революционно настроенный сельский учитель-одиночка Александр Соловьев, встретив императора у Зимнего дворца, выхватил револьвер и открыл стрельбу. Царь, прекрасно знакомый с военным искусством, побежал от него по Миллионной улице зигзагами, как заяц, спасающийся от охотника, что и  спасло ему жизнь - только шинель была прострелена. 

Обратите внимание на  однo невероятное обстоятельство, сопутствующее  этому проишествию. 

После первого покушения Каракозова 66-го года и второго, во время всемирной выставки в Париже 67-го,  когда Александр вместе с детьми и Наполеоном III ехал в открытой коляске мимо Булонского леса, и в него стрелял поляк Березовский, — после двух этих покушений российский император совершает свой ежедневный утренний моцион по улицам  в окрестностях Зимнего дворца в абсолютном одиночестве,  без охраны и без спутников! Такова была, не смотря ни на что,  вера царя в преданность своих поданных. 

Так или иначе, но Александр  II погиб день в день 140 лет тому назад,  в результате именно  7-ой, на сей раз, удавшейся попытки «убить императора».

 1 марта 1881 г. по старому стилю, император Александр II был смертельноранен взрывом бомбы, брошенной революционером-террористом. Первая бомба попала в карету государя, но он вышел из нее невредимым; тогда под ноги ему была брошена вторая бомба, разрывом которой императору оторвало обе ноги. Истекающего кровью, его доставили в Зимний дворец, где он скончался в тот же день. 

Революционеры всех стран, времен и народов страдают одним общим недугом — «нетерпением сердца». Народовольцы обустроили террористический акт  русскому  вседержавцу в тот самый день, когда он, (буквально за 2 часа до взрыва!) сообщил своему министру внутренних дел Лорис-Меликову, что через четыре дня проект первой русской Конституции (при участии в законотворчестве представителей III-го сословия, но при сохранении права законодательной инициативы за монархом) будет вынесен на обсуждение Совета министров. Таким образом революционеры-торопыги своей детской страстью к бомбометательству кардинально поменяли вектор развития российской, а значит и мировой истории. Контрреформы Александра Третьего покончили с  либеральной «перестройкой» Александра Второго. И откровенно говоря, долгое преследование и  зверское убийство отца с титулом Царя-Освободителя  давало сыну вполне понятные резоны для этого. 

Приведем три чрезвычайно отличные друг от друга свидетельства рокового события, случившегося 1-го марта 1881-го года.

I.  Из сборника : Библиотека русского фольклора. Исторические песни. 

Песни-плачи на смерть Александра Второго были записаны тогда  во многих местах России: в Тамбовской губернии, в Харькове, в Воронежской и Курской губерниях, на Волге, на Дону, на Кубани, у астраханских казаков, у оренбургских казаков.  Публикуемую ниже песню «наплакал» собирателю фольклора 65-летний крестьянин  Костромского уезда  Дмитрий Степанович Ваулин. Она сложена в манере, напоминающей духовные стихи, и озаглавлена автором так: «Плачевная песнь о смерти царя-освободителя».

Вот часть этого поразительного свидетельства, выражающего коллективный плач  и коллективное же негодование русского народа вероломным убийством «всех крестьян освободителя, Царя Белого, правосудного — Александра Второго, благого и премудрого!»

...Уготовим бомбы страшные, С огнем лютыем, громом трясущим. Потрясающим мать-сыру землю. Мы возьмем бомбы себе пуд руки; Обернем мы их в платки белые  И пойдем гулять как с арбузами. Лишь с великием повстречаемся. Мы подбросим их к его ноженькам  И ударим ей об сыру землю. Разорвет бомбу пламя адское. Загремит тут гром грозой майскою; Напугает треск мертвецов в гробах, Перебьем стокла, что вблизи в домах. Очутится он кругом в молниях, Опалит ему сизы перышки, Подшибет ему резвы ноженьки, Оборвет и плоть, как мучитель злой. Тогда хлынет кровь, как ведром плеснут, И со стоном падет мученик, С восклицанием: «Помогите мне!» А помочь ему тогда некому: Костромских крестьян уж не будет там  Комисарова и Сусанина, Защищать особ державныех: Улеглись в лоне матери. Как придумали, так и сделали. Как корабль с жемчугом златым море поглотило. Как облаки закрыли дневное светило, Как вихри погасили яркое паникадило, Жизнь царя и защитителя, Всех крестьян освободителя, Царя Белого, правосудного — Александра Второго, благого и премудрого!

II. Революционер-анархист, автор знаменитой «Истории Французской Революции»,  князь Петр Алексеевич Кропоткин, лично знавший Александра Второго, и разделявший претензии к нему его убийц :  

Известно, как это случилось. Под блиндированную карету, чтобы остановить ее, была брошена бомба. Несколько черкесов из конвоя были ранены. Рысакова, бросившего бомбу, тут же схватили. Несмотря на настоятельные убеждения кучера не выходить из кареты – он утверждал, что в слегка поврежденном экипаже можно еще доехать до дворца, – Александр II все-таки вышел. Он чувствовал, что военное достоинство требует посмотреть на раненых черкесов и сказать им несколько слов. Так поступал он во время русско-турецкой войны, когда, например, в день его именин сделан был безумный штурм Плевны, кончившийся страшной катастрофой. Александр II подошел к Рысакову и спросил его о чем-то, а когда он проходил затем совсем близко от другого молодого человека, Гриневицкого, стоявшего тут же на набережной с бомбою, тот бросил свою бомбу между обоими так, чтобы убить и себя и царя. Оба были смертельно ранены и умерли через несколько часов.

Теперь Александр II лежал на снегу, истекая кровью, оставленный всеми своими сторонниками! Все исчезли. Кадеты, возвращавшиеся с парада, подбежали к умирающему царю, подняли его с земли, усадили в сани и прикрыли дрожащее тело кадетской шинелью, а обнаженную голову – кадетской фуражкой. Да еще один из террористов с бомбой, завернутой в бумагу под мышкой, рискуя быть схваченным и повешенным, бросился вместе с кадетами на помощь раненому… Человеческая природа полна таких противоположностей.

Так кончилась трагедия Александра II. Многие не понимали, как могло случиться, чтобы царь, сделавший так много для России, пал от руки революционеров. Но мне пришлось видеть первые реакционные проявления Александра II и следить за ними, как они усиливались впоследствии; случилось также, что я мог заглянуть в глубь его сложной души, увидать в нем прирожденного самодержца, жестокость которого была только отчасти смягчена образованием, и понять этого человека, обладавшего храбростью солдата, но лишенного мужества государственного деятеля, - человека сильных страстей, но слабой воли, - и для меня эта трагедия развивалась с фатальной последовательностью шекспировской драмы. Последний ее акт был ясен для меня уже 13 июня 1862 года, когда я слышал речь, полную угроз, произнесенную Александром II перед нами, только что произведенными офицерами, в тот день, когда по его приказу совершились первые казни в Польше.

III.   Роман «Истоки» величайшего из   русских исторических романистов Марка Алданова. 

Collapse )
сила меьшинства

В назидание будущим аманам: Пурим в замке Геббельса

На этом уникальном снимке, сделанном в первой половине марта 1945 г., американские солдаты - капеллан Поляков, рядовой первого класса Арнольд Райх и капрал Мартин Виллен отмечают праздник Пурим в средневековом замке Райдт (близ города Мёнхенгладбах, Германия).

Крах нацистской Германии никогда еще не ощущался столь наглядно, как на этой фотографии. Ведь именно в Пурим евреи всего мира  отмечают победу евреев, проживавших на территории древней Персии, над злодеем Аманом, кто желал их погибели и готовил ее со всем тщанием. 

Это событие не привлекло бы внимания, если бы не место празднования. Дело в том, что замок являлся загородной резиденцией одного из вождей третьего рейха Йозефа Геббельса, в большой степени ответственного "за окончательное решение еврейского вопроса".

В самом страшном сне Геббельс не мог предвидеть,  для каких целей евреи, чье ненавистное семя верхушка Рейха собиралась полностью извести с поверхности земли, станут использовать его загородную виллу. И что столь ненавидимая нацистами Книга будет лежать на покрытом свастикой столе в его столовой, знаменуя победу добра над злом.

Через несколько дней в том же замке праздновали Песах 1945 г.

«Благословлю благословляющих тебя, и злословящих тебя прокляну».  

Так было от века, так есть, и так будет. И  всем будущим аманам стоит об этом помнить.

*************************************************************

Посты с тэгом «Пурим»:

Пурим в  октябре 


сила меьшинства

Опять подошли незабвенные даты...

27 января 1891 года — 130 лет назад родился Илья Григорьевич Эренбург.

27 января 1945 года — бойцом Красной Армии сбит замок на воротах Освенцима. Этот день —  по указу Ген. Ассамблеи ООН — с 2005-го года отмечается как «Международный день памяти жертв Холокоста».

27 января 1944 года — снята блокада Ленинграда, длившаяся 872 дня и унесшая жизни более, чем миллиона ленинградцев.  Большинство из них умерло от голода и холода.

*******************************

130 лет назад в Киеве в зажиточной еврейской семье родился четвертый ребенок,  мальчик, названный в честь библейского пророка  Ильей.  Маленький Илюша был упрямым, своенравным, и крайне избалованным ребенком, остававшимся любимцем матери, невзирая на то, что постоянно изводил трех своих старших сестер, то подбрасывая им в платья лягушек, то, стоит девочкам зазеваться, привязывая к спинкам стульев их длинные косы. По собственному признанию, он «только случайно не стал малолетним преступником».  

«Я принадлежал к тем, кого положено обижать» — писал он о своих недолгих гимназических годах, когда ему, еще в царское время,  приходилось «получать» от сверстников за «губы семита и подозрительную фамилию». Однако недоучившемуся гимназисту с семитскими губами предстоялая великия миссия:  спасти свой народ от нового Амана-Сталина. 

В молодости он писал о своем происхождении кокетливо, как избалованная девушка:

Евреи с вами жить не в силах. 

Чуждаясь, ненавидя вас, 

В скитаньях долгих и унылых 

Я прихожу к вам всякий раз…

Отравлен я еврейской кровью. 

И где-то в сумрачной глуши 

Моей блуждающей души 

Я к вам таю любовь сыновью. 

И в час уныний, в час скорбей 

Я чувствую, что я еврей!

Страшная судьба его племени, поголовно истребляемого на глазах цивилизованной европы, заставила его изменить и тональность и смысл его «еврейских стихов»: 

В это гетто люди не придут.
Люди были где-то. Ямы тут.
Где-то и теперь несутся дни.
Ты не жди ответа мы одни,
Потому что у тебя беда,
Потому что на тебе звезда,
Потому что твой отец другой,
Потому что у других покой.

Почти все свои стихи, а в особенности — еврейские, и уж точно, вот это, он писал в стол:

На ваш вопрос ответить не умея,

Сказал бы я – нам беды суждены,

Мы виноваты в том, что мы евреи,

Мы виноваты в том, что мы умны.

Мы, сотни тысяч жизней не жалея,

Бои прошли, достойные легенд,

Чтоб после слышать: «Кто это — евреи?

Они в тылу сражались за Ташкент».

Он питал неистребимое отвращение к заскорузлым отечественным антисемитам, как к улично-коммунальным, так и в структуре власти,  но эти стихи Александра Кушнера о евреях его поколения пришлись бы Илье Григорьевичу по душе.

Когда б я родился в Германии в том же году,                              
Когда б я родился, в любой европейской стране:
Во Франции, в Австрии, в Польше, - давно бы в аду
Я газовом сгинул, сгорел бы, как щепка в огне.
Но мне повезло - я родился в России, такой,
Сякой, возмутительной, сладко не жившей ни дня,
Бесстыдной, бесправной, замученной, полунагой,
Кромешной - но выжить единственно здесь лишь
Был шанс у меня... 

Я говорю так уверенно, поскольку знаю об этом поразительном человеке куда больше, чем поведала читателям  в своем эссе «Об Эренбурге: поэте, еврее, конформисте и любовнике», написанном ровно год назад к некруглой дате. 

Из всего сказанного плавно вытекает следующий вывод:  Совпадение дня  рождения Эренбурга с Днем Освобождения Освенцима,  не случайно. 

*************************************************************

Юнна Мориц 0 жертвах Холокоста воспомнила не по указке ООН, а много раньше,  по велению сердца. Воспомнила неторжественно и пронзительно, переведя с языка идиш «детские» стихи Моисея Тейфа. «Кихелех и земелех» посвящено памяти маленького сына Тейфа, который остался в Минске с родителями поэта и погиб в Минском гетто. Перевод вызвал бы восторг и у Маршака. В незайтейливом, полном очаровательного лукавства напеве детской песенки проступает вдруг скорбный вздох отчаяния, тихий плач по отнятому мальчику, без которого жизнь остановилась, потеряла смысл. 

МОИСЕЙ ТЕЙФ. Переводы Юнны Мориц 

Этими строчками помянем каждого ребенка из чудовищного мартилога в полтора миллиона испепеленных до тла еврейских детей. Тех малолетних любителей «кихэлэх и зэмэлэх», что стараниями «самого цивилизованного народа европы»  навсегда остались в стране детства. 

ВОЗЛЕ БУЛОЧНОЙ НА УЛИЦЕ ГОРЬКОГО

 Город пахнет свежестью
Ветреной и нежной....
Я иду по Горького
К площади Манежной.

Кихэлэх и зэмэлэх
Я увидел в булочной
И стою растерянный
В суматохе уличной.

Все,
Все,
Все,

Все дети любят сладости.
Ради звонкой радости
В мирный вечер будничный
Кихэлэх и зэмэлэх
Покупайте в булочной!

Подбегает девочка,
Спрашивает тихо:
— Что такое зэмэлэх?
Что такое кихэлэх?

Объясняю девочке
Этих слов значенье:
Кихэлэх и зэмэлэх —
Вкусное печенье,

И любил когда-то
Есть печенье это
Мальчик мой, сожженный
В гитлеровском гетто...

Collapse )
сила меьшинства

10 лет тому Валерия Новодворская выругала Навального на "Эхо Москвы"

Навальный с его «Дворцом», арестом, и протестами занимает в эти дни добрую половину русской блогосферы.  А еще на этих же просторах активно «гуляет» цитата из письма юной Цветаевой о Революции. Попытаемся посмотреть на то и на другое незамыленным глазом. 

1. Навальный

К  двух-часовой документалке  Навального «Дворец» можно относиться по разному. Но отрицать, что этот проект за какую-то одну неделю необратимо разрушил образ «Отца Нации», 20 лет терпеливо и умело возводимый Самим и его окружением,  — этот факт  станут отрицать лишь те, кто привык врать самому себе.  

Тем более любопытно услышать, как Валерия Новодворская (на Эхо!) в своем неприятии Навального-оппозиционера совпадает с теми, кого он не устает разоблачать.  Слушаешь ее и забирает  тебя когнитивка. 

С одной стороны, умиление:  кто еще может помянуть Вольтера, Канта и  Гегеля в качестве гипотетических выступальщиков на гипотетическом же митинге малолетних нацистов под началом Навального?  Она, эта неистовая «святая Валерия»  одна только и может. Вряд ли, у Навального, неутомимого борца с коррупцией высших российских чиновников, остается время на такого рода чтение. 

С другой стороны, она неколебимо уверена, что  бороться можно только за права меньшинств, а если ты, как Навальный в 2011-ом, озаботился правами титульной нации — то  это нелепость и бессмыслица, из-за которых  родное отечество неотвратимо скатится к фашизму. Какой  наивной ребяческой глупостью отдает эта уверенность сегодня. В обожествляемой ею Америке белое »большинство« боролось за соблюдение прав всех видов этнических меньшинств так азартно и неутомимо, что анекдот о мальтикультурности - когда хозяева дома прячутся от гостей в сортире своего бейсмента, — стал зловещей реальностью. 

 Короче, ту, которая сказала Венедиктову, когда он был вынужден за крайний радикализм выставить  ее с Эхо — А теперь сам, без меня, Веник, без меня, — такую женщину всегда интересно слушать, о чем бы она ни вещала. 

Навального, и это видно по размаху, с которым сделан фильм »Дворец«, уже тщательно »пасут« те, кто разглядел в нем »пастушка Давида«, реально могущего свалить »Голиафа-Путина«. А значит, у него уже наверняка есть image maker, или что-то в этом духе. Почему они не подскажут ему, что чем неправдоподобней роскошь, чем сложнее преступная схема на видео ряде, тем спокойней должен быть голос за кадром, тем меньше в нем должно быть  возбуждения, пафоса  и ненужного задора.   

2. О Революции.  15-ти летняя и 25-летняя Цветаева.

Как уже было сказано, отрывок »о Революции« из письма юной Цветаевой  широко гуляет по инету. Адресата этого послания звали  Петр Иванович Юркевич. Ему было 19 лет, и он был юношеским увлечением Марины, или, как она его позже назовёт: «другом моих 15-ти лет». Кто его убедил встать на сторону красных в октябре 1917-го, неизвестно. Но, в отличие от Сергея Эфрона, примкнувшего к Добровольческой Армии, Петр Юркевич в 17-ом пошел служить в Красную Армию. 

Цветаева М. И. - Юркевичу П. И., осень 1908 г.

‹ОСЕНЬ 1908 Г., МОСКВА› [1-Е]

Ну вот, хотела с Вами поссориться да сейчас раздумала. 

Collapse )
сила меьшинства

Хаим Бялик: Воспарит ли душа над заботой о дне...

18 января  1873-го года родился  Хаим Нахман  Бялик. В Тель-Авиве есть его дом-музей. По нему, как впрочем, и по всем другим литературным музеям, лучше всего бродить одному, заглядывая время от времени в книжку, на которой тоже имя, что на двери дома, куда вы пришли.

Один из самых тонких и отзывчивых в мире читателей, Максим Горький сказал о нашем первом национальном поэте: “Как все крупнейшие поэты, Бялик общечеловечен”.  Переводы  Бялика на русский делали с ивритского подстрочника Вячеслав Иванов, Федор Сологуб, Валерий Брюсов, и многие другие, помельче.  Однако нет сомнения, что Горький впечатлился Бяликом, читая его именно в переводах  Владимира Жаботинского. Если  из 16-ти переводов на русский культовой поэмы  Эдгара По «Ворон» непревзойденным  до сих пор считается тот, что сделан  17-летним Жаботинским, то что говорить о состязании с другими поэтами при переводе Бялика. 

Величественное и страшное «Сказание о погроме» слишком известно, чтобы его здесь приводить. Мое любимейшее из Бялика — »«Как сухая трава, как поверженный дуб, Так погиб мой народ — истлевающий труп.

А вот эти два стихотворения, с особой очевидностью демонстрируют в каком громадном диапозоне может звучать его поэтический голос, который донес до нас конгениальный автору переводчик:

Дальше, о скитальцы, бодрыми рядами!
Путь еще не кончен, бой еще пред вами.

Свершены блужданья по глухой пустыне:
Новая дорога стелется вам ныне.

Collapse )
сила меьшинства

"Тех — некупленных и непроданных" - Ирина Ратушинская - R.I.P.

Написано три года назад, когда 5 июля 2017-го года  в Москве умерла Ирина Ратушинская, кажется, единственная поэт-каторжанка в мире.


Что мы делали в далекие доперестроечные времена? Ну, "когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли". В лучшем случае - читали или распространяли, то, что писали и отдавали в самиздат такие, как Ирина Ратушинская. В худшем - вступали в партию, а то и шестерили.

Ее пытались завербовать еще студенткой Одесского Университета. Она вспоминает об этом так:

"Когда мне было 19 – я была еще студенточкой физического факультета университета в Одессе, – меня вызвали почему-то в райком комсомола и почему-то повесткой и предложили сотрудничество с КГБ. С формулировкой: «Одесса – портовый город, мы приглашаем в отряды девушек, которые будут знакомиться с иностранцами, весело проводить с ними время, а потом докладывать в органы, кого они знают в Советском Союзе». Адреса, имена и т.д. Я, порядочная девушка, с ужасом поняла, что меня вербуют в проститутки для иностранцев и в осведомительницы. И сказала: «Нет!» И по наивности думала, что я сейчас встану и уйду. Они на меня давили более двух часов. Это был единственный раз в моей жизни, когда меня КГБ испугало. У меня внутри всё перегорело: после этого они ни разу не преуспели в том, чтобы меня испугать. Они на меня давили, я держалась на этом «Нет!», но мне обозначили, что ни про карьеру, ни про что остальное я могу не думать. Я не «вылетела» из университета, но знала, что за мной будут следить и найдут предлог… "

На каторгу она загремела у людоедов по совокупности "преступлений', но в первую очередь за стихи. Точнее - за четыре стихотворения. Одно из них называются "Родина". За них она, 23-летняя выпускница физического факультета Одесского Университета в 1983 пошла на 7 лет в мордовские лагеря (женская колония строгого режима для особо опасных государственных преступников, плюс 5 лет высылки).

Из мордовских воспоминаний:

"Мне было очень обидно, что я до ареста не успела ребенка родить. Я детей очень хотела. А в колонии нас периодически в жутко холодных карцерах держали в одних балахонах и говорили: «Вы, женщины, все себе отморозите, и детей у вас никогда не будет». И это были незряшные угрозы. Потом, чтобы иметь детей, я перенесла в Англии шесть операций под общим наркозом. И к Господу Богу долго и нудно приставала с просьбой дать мне ребенка. В результате в 38 лет Он мне сразу двойню дал… Вон они ходят – выросли, здоровые…"

Я сейчас достала с полки книжечку ее стихов на русском, английском и французском. В 1984-ом в Ann Arbor ее с предисловием Бродского издал Игорь Ефимов в своем "Эрмитаже":

Из предисловия Бродского:

“...Ирина Ратушинская поэт чрезвычайно подлинный, поэт с безупречным слухом, равно отчетливо слышащий время историческое и абсолютное. Это поэт вполне состоявшийся , зрелый, со своим - пронзительным, но лишенным истеричности голосом...На исходе второго тысячелетия после рождества Христова осуждение 28-летней женщины за изготовление и распространение стихотворений неугодного государству содержания производит впечатление дикого, неандертальского вопля.”

Collapse )
сила меьшинства

Сколько время? Два еврея, третий - жид, по веревочке бежит...

8 марта 1914 года в Минске родился Яков Зельдович (8 марта 1914 - 2 декабря 1987) — Самый засекреченный академик СССР! Один из создателей атомной бомбы (1949 года) и водородной бомбы (1953) в СССР. Трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1954, 1956). Лауреат Ленинской (1956) и четырёх сталинских премий (1943, 1949, 1951, 1953). Парадокс, но факт, гениальный физик никогда не имел диплома о высшем образовании! Но стал Академиком АН СССР (1958). 

 Лев Ландау отмечал: «Ни один физик, исключая Ферми, не обладал таким, богатством новых идей, как Зельдович». Курчатов восклицал: «А всё-таки Яшка гений!» 

Когда началась Вторая мировая война,  Физико-технический институт Иоффе был эвакуирован в Казань. Здесь перед Яковом Зельдовичем была поставлена задача создания нового оружия - ракетного. И он его сделал так быстро, что удивил многих. Он рассчитал внутреннюю баллистику реактивного снаряда <<Катюша>>. И уже осенью 1941 года под Оршей батарея залпового огня впервые вышла на боевые позиции и нанесла поразивший противника удар. До конца войны гитлеровцам так и не удалось разгадать тайну снаряда, придуманного Зельдовичем. После этого лабораторию Якова Зельдовича перевели в Москву, где создавался коллектив молодых физиков во главе с Игорем Курчатовым. Он вспоминал позже, что "большая новая техника создавалась в лучших традициях большой науки". Это сказано о городе Сарове - сверхсекретном "Арзамасе-16". Там работали над термоядерным оружием. Зельдович рассчитывал ударные волны, их структуру и оптические свойства. Все это было окружено железобетонным бункером секретности.

Между тем жизнь в "Арзамасе-16" била ключом. Яков Зельдович носился по секретному городу на мотоцикле, чтобы ветер бил в лицо. Несмотря на то, что у него была своя "Победа" (подарок товарища Сталина) и "Волга" (подарок советского правительства). Он всегда был молодым. Увлекался женщинами, ибо как никто ценил женскую красоту и обаяние. Несмотря на то, что у него в Москве была семья, он вдруг влюбился в машинистку, которая напечатала ему эротический рассказ Алексея Толстого. Потом у него начался роман с расконвоированной заключенной, которая сидела за "длинный язык". Это была московская художница и архитектор Шурочка Ширяева. Она расписывала в "Арзамасе-16" театр, стены и потолки в домах чекистских надсмотрщиков. И Яков забрал ее к себе в "членохранилище" - так назывались коттеджи, в которых жили действительные члены и члены-корреспонденты Академии наук. Но чекисты арестовали Ширяеву и выдворили ее на вечное поселение в Магадан, где она в квартире, на полу которой был лёд, родила ему дочь...

От разных женщин у Зельдовича было пятеро детей. И всех их он содержал и мечтал о том, чтобы собрать их вместе. Об этом написал в своих мемуарах Андрей Дмитриевич Сахаров.

На одном из собраний Зельдовича попросили высказаться на философскую тему «О форме и содержании». Зельдович ограничился одной фразой: «Формы должны быть такими, чтобы их хотелось взять на содержание»

Когда Якова Зельдовича избрали академиком, в Арзамасе-16 на банкете по случаю этого события ему подарили чёрную академическую шапочку (носили такие до 1960-х гг.) и плавки. На шапочке была надпись «Академия Наук СССР», а на плавках — «Действительный член».

Виталий Лазаревич Гинзбург шутливо вспоминал, как некий партийный чиновник с досадой говорил: "Среди великих советских физиков одни евреи: Иоффе, Ландау, Зельдович, Харитон, Лифшиц, Кикоин, Франк, Бронштейн, Альтшуллер, Мигдал, Гинзбург...Хорошо, что есть ХОТЬ ОДИН русский - Халатников! На что ему ответили: "Да, только Исаак Маркович и остался".

Collapse )