Шмулек

Шмуэл Мушник - Хранитель Хеврона — часть 1

Продолжение — Часть 2

Героя этого очерка знает весь правый Израиль.  По прочтении этого панегирика  он ничуть не возрадовался, а, напротив, дал понять, что я вогнала его в краску. Оказывается, в среде ортодоксальных евреев нельзя вот так открыто восхищаться человеком. Этим ты как бы нарушаешь код его скромности. Но Мушником нельзя не восхищаться. Скажу больше — его нельзя не полюбить. 

И все-таки какую-то практическую пользу я герою своему  принесла. Гид из Кирьят-Арбы, мой френд по ЖЖ, говорил мне, что число жаждущих увидеть Шмулика и его музей после публикации моего очерка заметно возрасло. Особенно меня обрадовало, что в Музее туристы просили показать «ящик для пожертвований, о котором писала Соня». 

Вообще-то о самом интересном я не рассказала.  В один из моих приездов в Израиль Мушник повез нас с подругой на могилу Праматери Рахели под Вифлеемом.  Что мы там увидели, и как Мушник это все прокомментировал, я оставила на потом, да так, ленивица, и не собралась написать. Но еще не вечер. 

Главное, чтобы через 4 дня Израиль избрал  себе такое правительсво, которое ни при каких обстоятельствах не стало бы обменивать «территории на мир».  Тот самый «мир», о котором Мушник говорил так: «Террористы были всегда, но до того, как грянул «мир», мы жили нормальной жизнью. До того, как началось всё это безобразие в Осло, мы могли передвигаться по Хеврону свободно....«

Здесь мало моего текста, но много картин Мушника, Лехаим, 2014

Мушник как он есть. На фотоохоте.
Мушник как он есть. На фотоохоте.

Праотцы мира, возлюбленные Всевышнего,
как можете вы отдыхать в ваших могилах когда мы,
надеющиеся, истощены и нет нам покоя?…
(Из сборника молитв «Анейну»)

Мое знакомство с этим человеком произошло, как и все лучшее в жизни, почти случайно.

В ту далекую уже осень, потеряв очередную постылую работу, с горя, а, скорее, на радостях решила я устроить себе "израильские каникулы". Не куцый американский отпуск в полторы недели, а роскошный каникулярный рай длиною в нескончаемо долгий месяц. Те, ради кого я регулярно наезжаю в Израиль, удобно и равномерно раскиданы у меня по всей стране "от финских хладных скал до пламенной Колхиды...", что в Израиле примерно соответствует пространству от Хайфы до Арада. Я колесила по Стране на автобусе, где на конечных остановках меня встречали друзья и ласково вели в свои кондо, виллы и студии для сладостных ночных бдений за уставленными яствами столами. Так прошло две недели. После этого были безмятежно-короткие стоянки, как в скромном кибуце неподалеку от сирийской границы, так и в белоснежных отелях на берегу каждого из трех израильских морей. Друзья отогрели мою заиндевевшую на чужбине душу, израильское солнце выжгло до негритянской синевы тело - программа минимум была выполнена, а месяц все не кончался. Я уже было собралась вослед невзыскательным российским туристам потратить оставшиеся дни на те самые экскурсии, которыми с высокомерием, свойственным самим израильтянам, давно уж пренебрегала, как в случайном разговоре вдруг возникло это имя - Шмуэл Мушник. Как ни странно, имя это было мне знакомо.

Дело в том, что буквально накануне моего отъезда на одном из израильских сайтов, с которым я тогда тесно сотрудничала, появилась одна прелюбопытнейшая заметка. В ней доказательно, зло и остроумно высмеивались мотивы сооружаемой Израилем «Великой Еврейской Стены». Текст был сработан в блистательном «раблезианском» стиле и поражал таким абсолютным владением «великим и могучим», что в авторе невольно угадывалась "столичная штучка", талантливый журналист или политолог, при этом - недавний репатриант из России. На последнее обстоятельство указывало уже само название - "Надувной Забор", в котором лукаво обыгрывалось двойное значение прилагательного "надувной". У эмигрантов, долго живущих в чужой языковой среде такие находки почти не случаются. Убеждения автора о бесполезности для евреев этого псевдо, как он полагал, защитного сооружения я не разделяла. Однако, из чистого любопытства, которое издавна испытываю ко всем хорошо пишущим на кириллице, не поленилась ввести в русский поисковик имя автора и поняла, что ошиблась в каждом из своих предположений.

Шмуэл Мушник оказался никаким не журналистом и уж точно, не новым репатриантом. На тот момент, о котором идет речь, он уже почти тридцать лет жил в Израиле. И не просто в Израиле, а в Хевроне. И не просто в Хевроне, а в здании легендарной больницы "Бейт Хадаса". И даже не просто в здании, а в квартире того самого аптекаря, который стал первой жертвой страшного еврейского погрома 1929-го года. Накануне приезда в Израиль я прочла "Мой Хеврон" Бен-Циона Тавгера, отчего все как один еврейские жители этого города враз приобрели в моих глазах неколебимый статус бескорыстных героев-подвижников. Но даже среди таких, по определению неординарных людей, Мушник поражал уникальной широтой и разнообразием дарований: художник, фотограф, географ, историк, краевед, гид. В совершенстве владеет тремя языками и может вести экскурсии соответственно на иврите, русском и английском. А кроме того он - создатель и хранитель Музея Истории Хеврона ("Музей Погрома"), а еще - автор уникального труда "Очерки о Земле Израиля", привязывающего сегодняшнюю топографию Страны к "наделам" древнего Израиля. Его картины и фотографии несли отпечаток яркой и обаятельно неупорядоченной личности, что я  безошибочно почуяла еще по прочтении "Надувного Забора".

По-английски таких людей называют shaggy - лохматые. Надеюсь, не требует разъяснений тот факт, что обладатель сверкающей лысины может вполне себе быть "лохматым", в то время, как другому пышная шевелюра ничуть не мешает оставаться скучным добропорядочным обывателем. По статичным фото судить трудно, но то, что он был рыжий и в бороде и, что со всех фотографий смотрел каким-то особенным сосредоточенно-хмурым взглядом - оправдывало почетное звание, которое за ним закрепилось - Хевронский Ван-Гог.

Collapse )
Шмулек

Шмуэл Мушник - Хранитель Хеврона — часть 2

Начало — часть 1

Хеврон

"Следующий раз" пришелся на самый разгар второй войны в Газе, что не помешало мне, заселившись на несколько дней в один дружественный дом в Маале Адумим, регулярно наезжать оттуда в Иерусалим. Экономия времени по сравнению с прошлыми стоянками была разительная - с балкона дома в ясную погоду хорошо просматривалась Башня Давида.

Дата поездки в Хеврон к Мушнику была  обговорена заранее, а накануне решила вдруг махнуть на Мертвое Море. Плавать в нем не получается, так что оставалось - "ходить по воде, яко по суху". "А ведь и в библейские времена вода эта была точно такой же - перенасыщенный соляной раствор, на ощупь схожий с машинным маслом", - думала я, и эта до глупости очевидная мысль почему-то сладко волновала душу. На иорданском берегу мерцали в дымке Моавские Горы, многократно упомянутые в Торе, и это тоже прибавляло радости. Потом, выйдя на берег и по-поросячьи вывалявшись в добытой на пляже целебной грязи, долго смывала ее на ледяном ветру под холодным косым душем. Несколько израильтян в куртках на утепленной подкладке с изумлением взирали на мои действия, печальные последствия которых дали о себе знать на следующее же утро свистящей гармошкой в груди и воспаленными от простуды глазами.

Хозяйка дома, живущая писательским трудом, в те дни находилась посередине какого-то запутанного повествования со сложными временными и географическими пересечениями. Больше всего на свете она хотела остаться дома наедине со своим недописанным романом. В глазах ее читалось откровенное желание, чтобы и муж, у которого была где-то поблизости своя мастерская, и я со своей простудой, которую она страшно боялась от меня подхватить, поскорее закрыли за собой дверь, причем, желательно до самого вечера.

Тем не менее, в то утро, бескорыстно презрев собственную выгоду, она сказала:
- Ни в какой Хеврон ты не поедешь. Посмотри новости. Арабы там и так неуправляемые, а теперь по случаю войны окончательно перевозбудились, покрышки жгут или еще что-то в этом роде.
- Обойдется как-нибудь, - вяло возражала я, - Мушник же там уже 30 лет на ПМЖ и ничего.
- А ты позвони ему. Он сам  тебе скажет - ехать не надо. К тому же, камни по дороге могут метать... И вообще, посмотри на себя... Вот что тебе действительно надо - так это горячего молока с медом и в постель.

Ехать в Хеврон и вправду не было ни малейшего желания. Из-за страха - во вторую очередь. А в первую - очень уж не хотелось показываться перед Мушником в таком жалком и непрезентабельном виде.

Я позвонила и с надеждой в голосе спросила:
-  Шмуэл, я слышала у вас там арабы бузят? Не опасно сегодня к вам на автобусе ехать?
Он очень сухо ответил:
- Это Вам решать. Мы здесь живем. Моя жена каждый день ездит на работу и обратно именно этим маршрутом. Если Вас это хоть как-то успокоит - все автобусы Иерусалим-Хеврон - пуленепробиваемые, поэтому на автобусе к нам сегодня в любом случае ехать безопаснее, чем на машине.

Прикрыв красные, как у кролика  глаза солнечными очками, собралась и поехала. Не из-за продвинутых, в смысле безопасности, автобусов, что, кстати, очень пригодилось, а из-за легкого презрения, которое нельзя было не услышать в его голосе.

Сразу за Эфратой началось камнеметание, и автобус на полном ходу стало как бы легонько покачивать. Пассажиры этого как будто не замечали. Кто-то достал еду, кто-то безмятежно спал или продолжал болтать с попутчиками. Обычный распорядок нарушался лишь одним: по-птичьи короткими вскриками - один вскрик на каждый удар по бронированному боку автобуса. Пронзительные звуки исходили от одной странной особы в до смешного ненужных в пасмурный день темных очках - слева у окна в конце салона. Она же время от времени судорожно, как при бомбежке, прикрывала руками голову. Видно было, что она чужая, но неясно - из каких мест и, поэтому, с ней добродушно-насмешливо заговорили сразу на трех предположительно доступных ей языках - русском, английском и даже идише. Публика была смешанная: харедим в черных шляпах, "вязаные кипы",  "русские" из Кирьят Арбы. Эти последние сошли буквально в километре от Хеврона. Автобус  же, пропетляв еще по их уютному городку, необычайно зеленому, с привычно-милыми глазу красными черепичными крышами, въехал туда, где на конечной остановке у здания Бейт-Хадассы ждал меня Мушник. 

Я знала, что здесь он и живет, в левом крыле этого знаменитого дома. Перед зданием - участок дороги, длиной метров в сто, и на обоих его концах - солдаты.

Бейт-Хадасса, где квартира и мастерская  Мушника
Бейт-Хадасса, где квартира и мастерская Мушника

- Ну как, не страшно было ехать? - улыбается он.
- Нормально, - сиплым от простуды голосом отвечаю я. Зачем я стану рассказывать ему о своем позоре?

Collapse )
Youth

В Переулке Ильича — часть 1

«Звезда», август 2010

Продолжение — Часть 2

И встает былое светлым раем, 

словно детство в солнечной пыли. Саша Черный

Ссорились. Тиранили подруг.

Спорили. Работали. Кутили.

Гибли. И оказывалось вдруг,

Что собою жизнь обогатили. Игорь Губерман


Не было бы счастья…

В середине 70-х после защиты дипломной работы меня не взяли «по распределению» ни в один из ленинградских «почтовых ящиков», куда кафедральное начальство надеялось пристроить меня в качестве молодого специалиста. Институт Сварки, который был верным оплотом по найму на работу «лиц еврейской национальности», начал в том далеком году сотрудничать с Америкой в области космических исследований. Этого заурядного, вобщем-то, факта было достаточно, чтобы оплот пал. Евреев, закончивших ЛЭТИ по моей скучной специальности, стало просто некуда девать. На кафедре мне так и сказали: «В «Сварку» больше не берут». Советуем Вам, Соня, немедленно начать искать работу самой. «Кого не берут?» - бестактно спросила я кафедрального советчика, который деликатно опустил неприличное к употреблению слово в расчете на мою понятливость. Вопрос был риторический. Один быстрый взгляд в зеркало давал на него совершенно исчерпывающий ответ. 

Как жаль, что простым смертным отказано в провидческом даре увидеть свое, хотя бы не столь отдаленное, будущее. В противном случае в тот мартовский день, когда мне не удалось «распределиться» в закрытое НИИ, я не брела бы зареванная к станции метро Петроградская, недоумевая, как же можно найти работу самой, когда таких, как я не берут даже по указке. Совсем напротив, обладай я этим тайным знанием, я бы радостно и вприпрыжку побежала по Петроградской стороне, благодаря по дороге судьбу, которая, в конечном раскладе, оказалась ко мне столь благосклонна. 

Со мной произошло как раз то, что в известном анекдоте того времени обозначалось формулой - «но почему евреям опять повезло?». Вместо того чтобы каждое утро, минуя на проходной тетку с кобурой, приходить в «режимное учреждение» и отбывать там скучнейшую 8-часовую каторгу, да, к тому же, еще вешать на себя какие-то уровни секретности, из за которых обладателя этих ненужных ему секретов могли потом запросто не пустить в турпоездку по Румынии, не говоря уже об Югославии, вместо всего этого я начала работать в лаборатории бесконтактной техники, которая располагалась в подвале обычного жилого дома, по адресу Переулок Ильича 12, буквально в трех минутах хода от Витебского вокзала.

Здесь я сознательно упускаю из общего хода повествования драматический рассказ о том, как после трех месяцев бесплодных метаний по городу, мне, наконец, удалось выйти на эту, благословенной памяти, контору в переулке Ильича, упускаю до того самого момента, как я начала там трудиться в качестве специалиста по высоковольтным установкам. 

Лаборатория бесконтактной (тиристорной) техники принадлежала научно-исследовательскому институту, который находился в другой части города. Продукция института применялась исключительно в мирных целях, что было в то время большой редкостью – практически, все ленинградские НИИ работали тогда на военную промышленность. Мирным характером продукции определялось очень многое: свободный вход и выход, вольное расписание прихода-ухода, коллективное употребление спиртного под видом отмечания каких-то бесконечных пролетарских праздников и пугающее количество евреев обоего пола среди инженерного состава. Это последнее обстоятельство не то чтобы создавало, но усугубляло, в находящейся на отшибе лаборатории некую семейную атмосферу. Необходимо отметить, что настроения, царившие в этой «семье», были самого цинического, вольного, и, что восхищало меня больше всего,  антисоветского свойства. Очевидно, что о лучшем месте для начала трудовой деятельности нельзя было и мечтать. Мое ликование по этому поводу было так велико, что даже отравленный миазмами подземелья воздух лаборатории не мог умалить его ни на йоту. Кто в молодости думает о таких пустяках? 

Чтобы попасть в лабораторию надо было с лестничной площадки первого этажа довольно долго спускаться вниз по вонючей щербатой лестнице доходного дома, постройки середины 19-го века. До революции это помещение явно предназначалось для дворницкой. Подвал был такой глубокий, что прохожие, мелькающие за его мутными оконцами, просматривались не выше щиколоток. Лаборатории принадлежало несколько комнат. По углам этих комнат были расставлены мышеловки. Первой приходила на работу техник Валя Курочкина и совершала обход помещения. Затем она, победоносно держа издохших крыс за длинные, голые хвосты, выбрасывала их в мусорный бак. Изнеженные еврейские девушки, завидев Валю с добычей в руках, с визгом бросались врассыпную.

Рубашов

Месячное жалованье у инженеров было тогда 100 – 150 рублей, в зависимости от категории. Заведующий лабораторией Рубашов зарабатывал с учетом кандидатской надбавки – 350 и считался зажиточным человеком. Он был убежденный холостяк, дома готовкой не занимался, и на ужин часто покупал себе в «Кулинарии» на Загородном цыпленка табака рублей эдак за пять, если мне не изменяет память. Это рассматривалось как проявление расточительства и неоправданного шика. «Сухою бы я курочкой питался», - острили завистники. 

Collapse )
Youth

В переулке Ильича — часть 2

Начало — часть 1

Наш Монтень

Валя  гордилась, что у нее был такой необыкновенный сослуживец, и ласково называла его «наш Монтень». И, действительно, имя этого философа эпохи Возрождения буквально не сходило в то время у Бори с языка. За его фантастическую эрудицию Валя прощала Боре все. Даже то, что он приглушал радио во время трансляции передачи «в рабочий полдень». Боря терпеть не мог советской эстрады, но особую ярость у него вызывала почему-то песня в исполнении любимой Валиной певицы Валентины Толкуновой - «Поговори со мною мама», неизменно исторгающая слезы у Вали, скучающей по оставленной в деревне маме. 

Боря не успевал соскучиться по своей маме, так как проживал вместе с ней в малогабаритной квартире на Гражданке. Она была обыкновенной советской женщиной, из тех, что в молодости пели «про паровоз», к тому же, очень словоохотливой. Мама Бори  страстно мечтала причесать, остепенить и главное - удачно женить своего нелепого, но страстно любимого сына.

«Добрая жена да жирные щи - другого добра не ищи», «И в раю жить тошно одному» —  внушала мама Боре за вечерним чаем. Тематические пословицы и поговорки о необходимости женитьбы она заботливо подбирала, пока Боря был на службе. Возможно, что во всем этом и крылась причина столь сильной неприязни Бори к этой ни в чем не повинной  лирической песне.

Судя по всему, мечтам, которым предавалась Борина мама, не суждено было сбыться. Причиной этому было  то, что Боря глубоко презирал советский институт брака и семьи (как впрочем, и все другие гражданские и военные образования, учрежденные советской властью), и при этом не делал из этого тайны. Очень скоро молодые, незамужние женщины стали обходить его стороной. Нужно ли было этому удивляться? Кому охота зря терять время. Правда, по достоверным источникам, у Бори имелась дочь. О происхождении дочери Боря говорил загадочно и невнятно: «Просто один раз ее мать зашла ко мне за вторым томом Плутарха, Издание Литпамятники, 1963 года ….».

Боря, так же как и Рубашов, был убежденным холостяком. Нет, пожалуй, Боря был нечто большим, чем просто убежденным холостяком. Он был страстным и неуклонным противником семейных уз, полагая, что они отвлекают мужчину от единственного достойного его, истинного мужчины, занятия – борьбы с деспотическим советским режимом. «Враги человеку домашние его», - пугал он Валю, которая была уверена, что автором этих знаменитых слов был сам Боря. При всей своей чудовищной и даже патологической образованности Боря во многом был детски наивен. К примеру, он свято верил, что советская власть падет, как только «народонаселение» - так Боря называл своих соотечественников - узнает правду об ее злодейской сущности. Узнать же правду оно, лишенное доступа к сам- и там-издату, могло только от Солженицына, Шаламова и и других запрещенных авторов, включая маркиза де-Кюстина, неизвестно как попавшего в эту лагерную шарашку. 

Приняв за аксиому эту ложную и утопическую доктрину, к которой он одно время умудрился приобщить и меня, Боря все свои силы, время и деньги тратил на закупку, хранение и распространение соответствующей литературы. К сожалению, в процессе своей благородной миссии он так увлекся, что перестал замечать, что открывает уже открытые глаза. «Народонаселение» московско-питерских НИИ, давно изжив последние иллюзии, печально наблюдало, как все возвращается на круги своя.

Думая о Боре нельзя обойти одного довольно печального для него обстоятельства. Боря был человеком глубоко пьющим, и этот извечный русский недуг был, пожалуй. единственно тем, что хоть как-то роднило его с  населением его социалистической родины. Но Боря не был бы Борей, если бы поводы для пьянства у него были те же, что и у остальных его соотечественников. 

В начале мая, когда страна дружно отмечала весенний праздник Труда, Боря принципиально воздерживался. Зато начиная с 27-го мая, на который падал день рождения Петра Яковлевича Чаадаева, он, что называется, отрывался по полной. Факт появления на свет первого русского западника был для Бори событием такой важности, что отмечать его он начинал «по-еврейски», т.е. накануне вечером, с «первой звездой». Таким образом, добраться до работы на следующий день у него уже не было никакой возможности. В силу этого обстоятельства, Боря вынужден был и весь следующий день пить здоровье великого русского философа, друга Пушкина и декабристов. 

Глубочайшее духовное родство между Борей и Чаадаевым было основано на страшном приговоре, который оба они вынесли России. Только Чаадаев сделал это на 150 лет раньше. "Прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее нет» часто повторял вслед за своим кумиром Боря, как бы от своего имени. Хорошо, замечу я от себя, что советские люди, за исключением пары, тройки помешанных на русской литературе евреев, понятия не имели о том, кто такой Чаадаев и потому пребывали в счастливом и безмятежном неведении относительно своего невыносимого настоящего и отсутствующего будущего.

Чаадаев окончательно отвлек нас от болезненной темы непобедимого пристрастия Бори к алкоголю. 

Collapse )
сила меьшинства

140 лет: Смерть царя и защитителя, всех крестьян освободителя...

1-ое марта 1881-го года. Набережная Екатерининского Канала
1-ое марта 1881-го года. Набережная Екатерининского Канала

Есть легенда о том, что некая парижская гадалка предсказала российскому императору Александру II, что он сможет пережить 6 покушений и погибнет от 7-го , назвав даже  время – 1881 год. Встреча с гадалкой якобы имела место  в Париже в 1867 году, где на русского правителя было совершено второе покушение. 

Хотя речь у нас пойдет именно о седьмом покушении, нельзя не упомянуть об одном невероятном факте в связи с третьим.   В Светлый Понедельник, 2  апреля 1879 года революционно настроенный сельский учитель-одиночка Александр Соловьев, встретив императора у Зимнего дворца, выхватил револьвер и открыл стрельбу. Царь, прекрасно знакомый с военным искусством, побежал от него по Миллионной улице зигзагами, как заяц, спасающийся от охотника, что и  спасло ему жизнь - только шинель была прострелена. 

Обратите внимание на  однo невероятное обстоятельство, сопутствующее  этому проишествию. 

После первого покушения Каракозова 66-го года и второго, во время всемирной выставки в Париже 67-го,  когда Александр вместе с детьми и Наполеоном III ехал в открытой коляске мимо Булонского леса, и в него стрелял поляк Березовский, — после двух этих покушений российский император совершает свой ежедневный утренний моцион по улицам  в окрестностях Зимнего дворца в абсолютном одиночестве,  без охраны и без спутников! Такова была, не смотря ни на что,  вера царя в преданность своих поданных. 

Так или иначе, но Александр  II погиб день в день 140 лет тому назад,  в результате именно  7-ой, на сей раз, удавшейся попытки «убить императора».

 1 марта 1881 г. по старому стилю, император Александр II был смертельноранен взрывом бомбы, брошенной революционером-террористом. Первая бомба попала в карету государя, но он вышел из нее невредимым; тогда под ноги ему была брошена вторая бомба, разрывом которой императору оторвало обе ноги. Истекающего кровью, его доставили в Зимний дворец, где он скончался в тот же день. 

Революционеры всех стран, времен и народов страдают одним общим недугом — «нетерпением сердца». Народовольцы обустроили террористический акт  русскому  вседержавцу в тот самый день, когда он, (буквально за 2 часа до взрыва!) сообщил своему министру внутренних дел Лорис-Меликову, что через четыре дня проект первой русской Конституции (при участии в законотворчестве представителей III-го сословия, но при сохранении права законодательной инициативы за монархом) будет вынесен на обсуждение Совета министров. Таким образом революционеры-торопыги своей детской страстью к бомбометательству кардинально поменяли вектор развития российской, а значит и мировой истории. Контрреформы Александра Третьего покончили с  либеральной «перестройкой» Александра Второго. И откровенно говоря, долгое преследование и  зверское убийство отца с титулом Царя-Освободителя  давало сыну вполне понятные резоны для этого. 

Приведем три чрезвычайно отличные друг от друга свидетельства рокового события, случившегося 1-го марта 1881-го года.

I.  Из сборника : Библиотека русского фольклора. Исторические песни. 

Песни-плачи на смерть Александра Второго были записаны тогда  во многих местах России: в Тамбовской губернии, в Харькове, в Воронежской и Курской губерниях, на Волге, на Дону, на Кубани, у астраханских казаков, у оренбургских казаков.  Публикуемую ниже песню «наплакал» собирателю фольклора 65-летний крестьянин  Костромского уезда  Дмитрий Степанович Ваулин. Она сложена в манере, напоминающей духовные стихи, и озаглавлена автором так: «Плачевная песнь о смерти царя-освободителя».

Вот часть этого поразительного свидетельства, выражающего коллективный плач  и коллективное же негодование русского народа вероломным убийством «всех крестьян освободителя, Царя Белого, правосудного — Александра Второго, благого и премудрого!»

...Уготовим бомбы страшные, С огнем лютыем, громом трясущим. Потрясающим мать-сыру землю. Мы возьмем бомбы себе пуд руки; Обернем мы их в платки белые  И пойдем гулять как с арбузами. Лишь с великием повстречаемся. Мы подбросим их к его ноженькам  И ударим ей об сыру землю. Разорвет бомбу пламя адское. Загремит тут гром грозой майскою; Напугает треск мертвецов в гробах, Перебьем стокла, что вблизи в домах. Очутится он кругом в молниях, Опалит ему сизы перышки, Подшибет ему резвы ноженьки, Оборвет и плоть, как мучитель злой. Тогда хлынет кровь, как ведром плеснут, И со стоном падет мученик, С восклицанием: «Помогите мне!» А помочь ему тогда некому: Костромских крестьян уж не будет там  Комисарова и Сусанина, Защищать особ державныех: Улеглись в лоне матери. Как придумали, так и сделали. Как корабль с жемчугом златым море поглотило. Как облаки закрыли дневное светило, Как вихри погасили яркое паникадило, Жизнь царя и защитителя, Всех крестьян освободителя, Царя Белого, правосудного — Александра Второго, благого и премудрого!

II. Революционер-анархист, автор знаменитой «Истории Французской Революции»,  князь Петр Алексеевич Кропоткин, лично знавший Александра Второго, и разделявший претензии к нему его убийц :  

Известно, как это случилось. Под блиндированную карету, чтобы остановить ее, была брошена бомба. Несколько черкесов из конвоя были ранены. Рысакова, бросившего бомбу, тут же схватили. Несмотря на настоятельные убеждения кучера не выходить из кареты – он утверждал, что в слегка поврежденном экипаже можно еще доехать до дворца, – Александр II все-таки вышел. Он чувствовал, что военное достоинство требует посмотреть на раненых черкесов и сказать им несколько слов. Так поступал он во время русско-турецкой войны, когда, например, в день его именин сделан был безумный штурм Плевны, кончившийся страшной катастрофой. Александр II подошел к Рысакову и спросил его о чем-то, а когда он проходил затем совсем близко от другого молодого человека, Гриневицкого, стоявшего тут же на набережной с бомбою, тот бросил свою бомбу между обоими так, чтобы убить и себя и царя. Оба были смертельно ранены и умерли через несколько часов.

Теперь Александр II лежал на снегу, истекая кровью, оставленный всеми своими сторонниками! Все исчезли. Кадеты, возвращавшиеся с парада, подбежали к умирающему царю, подняли его с земли, усадили в сани и прикрыли дрожащее тело кадетской шинелью, а обнаженную голову – кадетской фуражкой. Да еще один из террористов с бомбой, завернутой в бумагу под мышкой, рискуя быть схваченным и повешенным, бросился вместе с кадетами на помощь раненому… Человеческая природа полна таких противоположностей.

Так кончилась трагедия Александра II. Многие не понимали, как могло случиться, чтобы царь, сделавший так много для России, пал от руки революционеров. Но мне пришлось видеть первые реакционные проявления Александра II и следить за ними, как они усиливались впоследствии; случилось также, что я мог заглянуть в глубь его сложной души, увидать в нем прирожденного самодержца, жестокость которого была только отчасти смягчена образованием, и понять этого человека, обладавшего храбростью солдата, но лишенного мужества государственного деятеля, - человека сильных страстей, но слабой воли, - и для меня эта трагедия развивалась с фатальной последовательностью шекспировской драмы. Последний ее акт был ясен для меня уже 13 июня 1862 года, когда я слышал речь, полную угроз, произнесенную Александром II перед нами, только что произведенными офицерами, в тот день, когда по его приказу совершились первые казни в Польше.

III.   Роман «Истоки» величайшего из   русских исторических романистов Марка Алданова. 

Collapse )

Небо, не душу меняют те, кто за море бегут...

Так начинали курсы «Rabota»

Раз в неделю я хожу на рынок. За помидорами. Не надо обольщаться. На здешних рынках ни за какие деньги не найдете вы того блаженной памяти нелепого, буро-фиолетового, несимметрично распоротым по черным швам овоща, который был украшением наших южных базаров. В конце концов, желание еще раз вкусить нечто, хотя бы отдаленно напоминающее сладостный вкус бессарабского «бычьего сердца», погонит вас на ближайший рынок. На рынке, по крайней мере, можно все пробовать. Именно дегустацией местных сортов помидор, и ничем иным, занималась я в прошлое воскресенье, медленно продвигаясь от одного лотка к другому, когда мое внимание привлекла ничем особенно непримечательная худощавая женщина с холщевой сумкой в руках. На вид она была лет 45-ти, с распущенными полуседыми волосами и бледным, абсолютно лишенным косметики, и как бы немного недопеченным лицом. С первого взгляда в ней угадывалась несомненная принадлежность к чрезвычайно распространенному в Северной Калифорнии женскому типу “granola”. Не вступая с ней ни в какой род общения, можно было с уверенностью сказать, что она не ест убойное, не признает синтетики, не бреет под мышками и видит в белом мужчине причину всех бед современного общества. Лицо этой женщины показалось мне знакомым.

- Jessica Wolf?, - спросила я не совсем уверенно. - Have we met before? – взлетели вверх ее не прореженные на переносице брови.

- 1990 год, курсы «Работа»? – по-русски напомнила я.

- Сонья, is it you? Да, да, давно… назад, но я… помнить хорошо – ответила она, мучительно подбирая русские слова.

Задав друг другу пару ничего не значащих вопросов, и лицемерно похвалив – она – мой английский, а я - ее русский, мы разошлись по своим делам.  Через час я почти забыла об этой встрече, но к вечеру почему-то вспомнила снова и Джессику и наш с ней разговор на рынке. Лежала на диване, курила и вспоминала уже неотступно, как мы приехали в этот город 20 лет назад с тремя чемоданами ненужного советского барахла и двумя илюшиными скрипками – половинкой и полной – на вырост, про курсы «Работа», где Jessica, вполне бойко щебетавшая тогда по-русски, учила меня английскому…

…Вскорости по приезде в Сан-Франциско, не говоря ни слова по-английски, а также не владея никаким пригодным для жизни в Америке ремеслом, но страстно желая таковым овладеть, я, ни секунды не раздумывая, пошла на курсы кассиров при местной еврейской организации. Мы постигали тайны устройства кассового аппарата на неведомом нам английском языке. Это было пострашнее, чем фантазия у Гете. Кроме того, нас учили бытовому английскому и простейшим навыкам обращения с компьютером. На курсы зачисляли только тех, кто отвечал трем обязательным, хотя и нехитрым условиям: эмигрант женского пола, старше 30-ти лет, без знания английского. Курсы назывались по-русски – «Rabota».

На этих курсах я познакомилась со своими соотечественницами, прибывшими в Сан-Франциско со всех необъятных просторов нашей бывшей родины, и так же, как и я, мечтавших овладеть профессией кассира. Женщины были милые и настолько простые, что с первого дня говорили друг другу «ты».

Нас обучали по системе шпионской школы, расположенной неподалеку, в Монтерей. Там будущим разведчикам запрещено говорить друг с другом на каком-либо языке кроме языка потенциального противника. Когда обнаружилось, что Джессика, обучающая нас английскому - американская славистка, мы стали все чаще переходить с вражеского наречья на свое кровное, вполне тогда нашей молодой учительнице доступное. В таких случаях все запреты оказываются бессильны. Но иногда ее вопросы ставили нас в тупик не потому, что они были заданы на английском.

Вот она предлагает нам разыграть на английском сценку из обыденной для нее американской жизни. На тему, как заказывать еду в китайском ресторане.

Collapse )
сила меьшинства

Школа Голдберга и ее обитатели

Goldberg School

Еврейская некоммерческая организация, под крышей которой мы приобретали профессию кассира, называлась Jewish Employment Agency – Еврейское Агентство по трудоустройству. Оно находилось в самом центре Сан-Франциско и помогало в поиске работы всем желающим. Эмигрантам из России услуги предоставлялись бесплатно, всем же остальным страждущим – за плату, впрочем, вполне умеренную. Содержали эту богадельню богатые калифорнийские евреи с небольшой добавкой дотаций от государства на каждого эмигранта. Хрупкий баланс между двумя категориями клиентов, которые пользовали услуги Агентства, стал нарушаться с конца 80-х, когда повалила последняя, постперестроечная волна эмигрантов. 

С финансированием проблем не было, но начались проблемы со временем и пространством. Однообразно затянутые в черную кожу люди, в возрасте от восемнадцати до шестидесяти, в большинстве своем почти не говорящие по-английски, с утра и до вечера обретались в Агентстве, заполоняя своей массой его классы, проходы и компьютерные комнаты и изнуряя русскоговорящих сотрудников Агентства дикими вопросами типа: "Можно ли найти для меня позицию менеджера в Сан-Франциско, если я работал менеджером в Одессе?" 

В самом конце 80-х "русские" стали прибывать в столь угрожающих количествах, что Барбара, со дня основания этого учреждения проработавшая в нем секретарем-телефонисткой, пригрозила увольнением, если ей в помощь не наймут русскоговорящего ассистента. Как раз в это время один местный еврей, с привычной русскому уху фамилией Голдберг, преподнес Агентству сказочный подарок – оплатил наперед шестилетнюю аренду дома как раз в том районе города, где почти все мы жили в то время на своих первых съемных квартирах. Это был обычный, в два этажа жилой дом на одну семью с кухней, гостиной, столовой и четырьмя просторными спальнями. По желанию дарителя в этом здании Агентство должно было открыть школу для новоприбывающих из Союза эмигрантов. Открытие школы, которую так и назвали Goldberg School, по времени совпало с окончанием моих пятимесячных курсов. 

Я забыла сказать, что на курсах "Rabota", где нанятые Еврейским Агенством молодые слависты учили нас базовому английскому и простейшим навыкам обращения с компьютером, но где конечной целью было выучить нас «на кассира», компьютер давался мне лучше, чем практические занятия на кассовом аппарате. Этот совершенно ничтожный факт решил мою судьбу. Мне предложили должность секретаря в новой школе. Позиция была временная, до тех пор, пока Агенство не подыщет более подходящей кандидатуры, зарплата – мизерная, почасовая. Тем не менее перспектива похудеть на мытье чужих унитазов отодвинулась на неопределенное время. Вообще-то, на вполне определенное. На шесть лет. Имя неведомого мне Ларри Голдберга до сих пор вспоминаю с дочерней нежностью. 

Мои обязанности в новой школе были причудливо разнообразны. Тайпистка, телефонистка, связная с главным офисом. А также швейцар, завхоз и охранник.  В девять утра я отпирала дверь и сразу, с улицы, едва переступив школьный порог, попадала в свой офис, то есть небольшую квадратную прихожую, где стоял мой стол с компьютером, факсом и телефоном. Утром прихожая моментально наполнялась табачным выдохом учеников-курильщиков, которые еще до начала занятий успевали коллективно предаться своей пагубной привычке. Не так давно ко мне обратился в бакалейной лавке человек с усталым и чем-то смутно знакомым лицом. – Меня зовут Володя, я учился в Голдберг Скул. – Простите, не припоминаю, – ответила я. – Ну как же, вы еще нас учили: "Глубокий выдох на улице – потом заходим". Больше всего в этом диалоге меня порадовало, что через двадцать лет Володя смог без труда опознать меня. …

Collapse )
сила меьшинства

Баллада о великом недосыпе. American edition.

«…Он недоспал. Отсюда все пошло…»

Мы дети тех, кто недоспал, кто должен быть отмщен, 

Мы спать хотим... Но разум наш клокочет, возмущен!


«О, сколько нам открытий чудных готовят просвещенья дух и …». Последнее из чудных открытий просвещенного духа имело место быть в Орегоне, США. Власти этого штата разглядели в традиционном школьном курсе математики «идеи превосходства белой расы». Сосредоточенность на правильном ответе с середины февраля 2021-го считается расизмом. Вместо обычного курса учителям рекомендуют использовать диковинный гибрид - «этноматематику». 

Согласно новым инструкциям «либерального обкома» требовать от учеников правильного ответа строго воспрещается, поскольку таковой по умолчанию  будет носить в «этноматематике» расистский характер. Посему, результат сложения двух чисел напрямую будет зависеть от цвета кожи и вероисповедания ученика. Правда, как пользоваться такими результатами, и для чего они вообще нужны – понять пока сложно. Для этого нужно время. 

Не успели мы озаботиться проблемами расизма в алгебре, как подоспела другая, не менее, а может быть, и более животрепещущая тема. Она намечена в статье, опубликованной в сетевом журнале «TeenVogue».

Две соавторки, молодые афроамериканки Фанни Соса и Навилд Акоста, заметили, что и они сами и их друзья очень сильно устают, даже когда ничего не делают. Ну, до такой степени  утомленные с самоге утречка, что просто «кофе по утрам пьют безо всякого удовольствия». Заметить-то, они заметили, но никак не могли постигнуть причину пониженного энергетического уровня своих соплеменников, пока не снизошло на девушек озарение, что на чернокожих людей влияет т.н. «усталость поколений». 

Собственно, это было не озарение, а результат серьезных научных изысканий. Наделенные пытливым умом Фанни и Навильд, подвергли критическому анализу данные статистики, недвусмысленно указывающие на то, что средняя продолжительность жизни черных заметно ниже, чем у белых. 

Источник зла нарисовался не сразу, но сомнений не вызывал. По всему выходило, что черные живут меньше и устают больше лишь оттого, «что через гены предков им передались «сотни лет недосыпа, причиной которого был системный расизм». То, что взято в кавычки, - дословный перевод девичьих раздумий, а не запись бреда пациентов психиатрической клиники.

А и то правда, куда ныне без системного расизма? Тебя и слушать-то никто не станет. Группа или движение, которую создали соавторки и активистки Соса и Акоста, называется «Blасk Power Naps» или BPN», что, зная о ее задачах и целях, можно перевести на русский, как «Дайте черным доспать!». Если бы девушки разумели по-русски, да еще знали Галича, они непременно выбрали бы девизом BPN “Не трожьте его! Не надо! Пускай человек поспит! “

Итак, движение BPN специализируется на проблеме «черного недосыпа» в контексте невидимого, как Lord of Universe, но при этом такого же вездесущего, системного расизма. Группа рассчитывает «продвигать свои идеи с помощью физических инсталляций, журналов, опер (?), и многого другого». 

По заявлению Акосты, чepнокoжие и цвeтныe по сию пору чувствуют на себе последствия недосыпа их предков, пострадавших в годы рабства, когда белые осуществляли полный контроль над их жизнями. Акоста так прямо и высказалась: «Мы имеем дело с наследственным недосыпанием. Рабовладельцы не давали своим черным рабам высыпаться  с целью нанесения ущерба умственной деятельности наших предков. Эта умышленная тактика отрицательного воздействия на мозг черных существовала долгие годы». Интересно, что под этим она не подразумевала разорение, которое привнесла в жизнь афроамериканского сообщества возможность поколениями сидеть на велфере. 

В унисон своей содумнице, Соса высказала не менее интересное, но куда более практическое соображение. Она уверена, что настало время, когда нынешнему и всем последующим поколениям чepных и цветных должна быть предоставлена материальная возможность ничего не делать так долго, как они сами этого захотят. 

Девушки уверены, что таким образом их чернокожие братья и сестры смогут наверстать тот насильственный хронический недосып, которому два столетия назад были, по их убеждению, подвергнуты их далекие предки. Вот такие активистки-мечтательницы, которые хотят «сказку сделать былью», живут и трудятся на благо своей общины в нашей стране. 

В два голоса призывают они к «репарациям за недо-отдых». Мол, главные репарации уже давно включены в повестку дня, а их цель скромнее - добиться от государства, сиречь, от нас с вами, выплат именно и только на компенсационный отдых для черных и цветных. Девушки они серьезные, «а не какие-нибудь там шелопутные», и детально продумали в каком формате это должно осуществляться. А вот в каком. В виде более длительных обеденных перерывов, отгулов, отпусков, творческих каникул, и прочее. Девушки утверждают, что созданное ими движение работает над тем, чтобы «победить ложный стереотип о природной лени черных». Какая, однако, причудливая логика у Фанни и Навильды. Назвать свою организацию «Дайте черным доспать!», настаивать на более частых перерывах в работе и более длинных отпусках, ожидая при этом, что эти нововведения помогут опровергнуть «ложный стереотип о природной лени черных». 

Тут – пауза по Довлатову: «Мир охвачен безумием. Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда.»

А еще Соса сказала, 

Collapse )