сила меьшинства

30 лет без Довлатова – Уйти чтобы остаться - часть вторая

Часть 1 --> Часть 2 --> Часть 3


Эпигоны и завистники

Есть закономерность: с ростом посмертной славы кумира растет число его «близких» друзей.

Карикатура художника М. Беломлинского: Довлатов и его мемуаристы
Карикатура художника М. Беломлинского: Довлатов и его мемуаристы

По смерти Довлатова настигла столь оглушительная слава, что армия мемуаристов из числа «его близких друзей» стала расти в геометрической прогрессии. И не только мемуаристов. Небывалый успех его трехтомника, того самого, митьковского, начала 90-х, породил среди пишущего на кириллице люда несметные полчища старательных его эпигонов.  «Молодым дарованиям» почудилось, что достичь «эффекта Довлатова», а значит и вожделенного уровня его популярности, до чрезвычайности просто. Пиши лаконично, отстраненно, беспафосно и смешно, – и будет тебе «щасте». Пиши смешно и смешное про нелепых и безвредных неудачников и изгоев, очутившихся в результате цепочки комических происшествий на обочине жизни. Наблюдение верное, хотя и не полное. 

Спору не выйдет, что писать, «под Довлатова» - это обходиться без нравоучений и жестких моральных оценок, приправляя отношение к происходящему добродушной иронией в смеси с усталым скепсисом. Такой подход обнаруживается у Довлатова по отношению к измышленным героям, нередко «списанным» с людей близкого ему круга, но в первую очередь, к самому рассказчику. Непутевый, склонный и компромиссу, вместе с тем, интеллигентски рефлексирующий по любому поводу, а главное, всегда до крайности обаятельный, даже в многодневных запоях, загулах, и изменах, не говоря о более мелких промахах и неудачах – такой портрет рассказчика встает из большинства произведений Довлатова. Его можно несколько детализировать: очень высокий, часто - не очень трезвый, неотразимо действующий на женщин и легко уступающий их притязаниям, но всегда благородно сдержанный и вызывающе (в сравнении с плебсом, «нарастающая тяга» к которому преследовала его всю жизнь) вежливый.  

Это alter ego автора, который простакам и эпигонам представляется точным портретом самого автора. На самом же деле, нужно отличать Довлатова-человека от его литературного героя. В творчестве он, как и положено писателю, отшлифовывал себя и придумывал. Если достанет времени и места – поговорим об этом позже. 

А сейчас, чтобы покончить с теми, кто пытается рабски подражать Довлатову, заметим, что просто смешить читателя – дело нехитрое. Но, кто из них сподобится перебить «смешное» такой вот пронзительной лирической вставкой: 

«Вдруг у меня болезненно сжалось горло. Впервые я был частью моей особенной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы… От слез я на минуту потерял зрение. Не думаю, чтобы кто-то это заметил…». 

Это финал упомянутой ранее «Зоны». Если у читателя, стонущего от смеха за минуту до финала, вслед автору тоже в этом месте «болезненно сожмется горло», значит вы читаете прозу Довлатова. Повторить это нельзя. «Литературную школу» Довлатов не создал. Подражать ему, не становясь жалким его эпигоном, невозможно. 

Переходя к завистникам, можно было бы сразу начать с самого заметного из них  - Дмитрия Быкова. Но мы не станем торопиться, и доберемся до него, неспешно продвигаясь вперед методом последовательных итераций. 

Для разгона напомним приговор, который выносит своему собрату по перу Михаил Веллер. «… Я стал читать Довлатова и пришел к выводу, что такую прозу можно писать погонными километрами …». По невыясненной причине, Веллер, вопреки своей же уверенности, что нет ничего легче, чем писать «как Довлатов», так и не начал этого делать. Так что, ни погонные метры, ни даже отдельные страницы благородной в своей изысканной простоте прозы, так никогда и не увидели свет под его именем. 

Взамен этого, Веллер не устает пугать российских граждан эсхатологическими страшилками, которыми в режиме какой-то нескончаемой кликушеской истерики заходится в ютьюбе. Когда-то он пытался выработать свой стиль, тон, свою особую манеру показывать грустно-смешные стороны жизни. Но закончилось это тем, что его «Хочу быть дворником», а, может быть, это были «Легенды Невского проспекта», читатели рекомендовали друг другу в убийственных для безмерно тщеславного автора выражениях, типа, «почитать можно, под Довлатова мужик неплохо канает». 

Лишь речь зайдет о Довлатове, так злорадные интонации измученного чужой славой завистника выдают бедного Веллера с головой: 

Collapse )
сила меьшинства

30 лет без Довлатова – Уйти чтобы остаться - часть третья

Часть 1 --> Часть 2 --> Часть 3


Последнее письмо 

Между тем, чтобы постичь пропасть, разделяющую легковесно-обаятельного персонажа его книг от депрессивно-трагической фигуры их автора, нужно прочитать всего лишь одно письмо. Последнее письмо Довлатова к его старинному питерскому знакомцу, писателю, публицисту, историку и издателю, в том числе, и довлатовских книг, Игорю Ефимову.  Игорь Маркович Ефимов был конфидентом Довлатова на протяжении долгих 12-х лет. К слову, все эти годы они были на «Вы». Первое письмо к нему Довлатов отправил еще на пути в Америку, из Вены, в декабре 78-го. Последнее - за полгода до смерти – 20 января 90-го. 

Не хочется, но придется сказать, что Ефимов, издав в начале нулевых книгу своей переписки с Довлатовым, грубо нарушил волю последнего, ясно, однозначно, и неоднократно им выраженную, в том, числе, и в ходе самой переписки. Отсюда - процессуально-юридическая составляющая издательской судьбы "Эпистолярного романа". Вдова Довлатова выиграла тяжбу (нарушение интеллектуальных прав и тайны переписки) с издательством «Захаров», опубликовавшем книгу. Таким образом, кроме справедливо отсуженных ею денег, был наложен запрет на допечатку книги.  Так что, зачитанная друзьями до стадии отпадения корешка, копия «Эпистолярного романа», стоящая на книжной полке моей домашней библиотеки,  – сегодня в своем роде раритет.  

Формально поступок Игоря Марковича достоин всяческого осуждения, но мы не будем судить его строго, поскольку именно из «Эпистолярного романа» встает во все свои завидные «метр девяносто четыре» тот самый «настоящий  Довлатов». Да, и сам Довлатов, как человек сугубо книжный, наверняка отпустил бы Ефимову этот грех, как сделал бы это и в отношении жены Набокова. Довлатов умер на год раньше Веры Слоним, и не узнал, что  она  покинула этот мир, не найдя в себе силы исполнить посмертную волю мужа. Набоков взял с нее слово сжечь вариант незаконченного романа «Оригинал Лауры», если он не успеет завершить его. Перед своим уходом Вера возложила эту ужасную миссию на сына Дмитрия, который пренебрег ею, опубликовав под видом романа, фактически, черновики к нему. Душеприказчик и близкий друг Франца Кафки, Макс Брод, понял бы и Веру, и Дмитрия, и Игоря Ефимова, лучше других. Ведь он тоже не выполнил посмертной воли своего друга, опубликовав то, что по завещанию Кафки «должно быть полностью и нечитаным уничтожено».  

Лена и Сергей Довлатовы с сыном Колей в гостях у Игоря Ефимова, 1985
Лена и Сергей Довлатовы с сыном Колей в гостях у Игоря Ефимова, 1985

12 августа 2020 года Игорь Маркович Ефимов ушел в те неизведанные для нас дали, где его все эти долгие 30 лет терпеливо дожидается Довлатов. «Он утверждает, что они так чего-то и не договорили тогда, давно…». Ведь январское послание Довлатова 90-го года осталось без ответа.  

Я не стала бы оспаривать мнение тех, в частности, Виктории Беломлинской, кто говорит, что письмо это, помимо того, что в нем приоткрывается «настоящий Довлатов» - есть, само по себе, пример высокой литературы. И что ничего более трагически прекрасного он не написал. В этом страшном, фактически, прощальном письме, - ни привычной, чуть кокетливой самоиронии, ничего забавного, эстрадного, никаких «легко усваиваемых углеводов» его эмигрантских баек. А только мучительное самобичевание, признание такой сатанинской бездны в собственной душе, таких истязающих ее демонов, и такого ада последних лет жизни, что, страшно вымолвить - на ум приходят "Записки из подполья". Набравшись окаянства, дерзну заметить, что по умению выразить невыразимое, по пронзительной трагической силе, лаконизму и изяществу (несмотря ни на что) текста этого письма, душа (моя, исключительно моя, разумеется) откликается на него куда сильнее, чем на исповедь петербургского чиновника из «Записок». Изнурительно многословный, без пауз и передышек поток словоговорения героя Достоевского инстинктивно хочется прервать с первой же минуты.  Письмо же Довлатова читается как подведение трагического итога ужасной, прекрасной, нелепой, упоительной, и неуклонно заточенной на самоистребление жизни. Сколько раз ни перечитывай, столько раз слезы будут мешать вам дочесть до конца эту невыразимо печальную исповедь. 

Незадолго до конца
Незадолго до конца

В огромном послании от 13 января, на которое Довлатов и отвечает своим исповедальным письмом, Ефимов пеняет ему, что, запутавшись в долгах, запоях и изменах, он не выносит счастливых людей, живущих в ладу с самим собой, таких, как сам Ефимов. Что изощренно остроумные,  но далекие от правды «устные зарисовки» Довлатова, а иными словами -  злословие, («ложь с моторчиком» - И.Е.) в отношении друзей и знакомых, моментально разносится по всей русско-артистической тусовке Нью-Йорка, и оклеветанные им люди, один за другим отшатываются от Довлатова. Ефимов – последний, кто еще общается с ним. 

Здесь не обойтись без  цитаты из самого Ефимова:  

«Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться. Вы преуспели в этом. Вы достигли уровня Чехонте, Саши Черного, Тэффи, … Но я чувствую, что Вам этого мало. Вас не устраивает остаться до конца дней «верным литературным Русланом», который гонит и гонит колонну одних и тех же персонажей по разным строительно-мемориальным (то есть вспоминательным) объектам. Вам хочется большего. И если это так, я не вижу другого способа, как превратить ширму в экран — экран, на который будут спроецированы Ваши настроения. Ваши сильнейшие чувства, какими бы неблаговидными они Вам ни казались. Олеша прославился повестью «Зависть». У Вас есть все данные, чтобы написать на том же уровне повесть «Раздражение». 

Правоту и проницательность Ефимова в отношении главных своих пороков Довлатов честно и искренне признает, жалко пытаясь оправдаться перед неумолимо строгим своим судией лишь по самым мелким пунктам предъявленных ему обвинений. Уничижительный тон этих оправданий не позволяет мне привести их здесь в качестве цитат. Мне не хочется унижать этим Довлатова, хотя, основанная на непреложных фактах, правота его оппонента любому, да и мне самой, более, чем очевидна. К тому же, она слово в слово подтверждается крайне неконвенциальными и до безрассудства честными воспоминаниями Виктории Беломлинской «Смешить всегда, смешить везде», хорошо знавшей Довлатова и в Питере, и в Нью-Йорке.  

Collapse )
сила меьшинства

О Довлатове без глянца - "Смешить всегда, смешить везде.."


Короткий промежуток между  датами рождения и смерти Довлатова. ( 3 сентября —  24 августа) давно стал "довлатовскими днями", «День Д», которые отмечают в трех городах, поделивших память о Довлатове, – Петербурге, Таллине и Нью-Йорке. Сегодня «День Д» — кончается.  

-----------------------------------------------------------------------

Этот пост - в продолжение другого моего поста "В защиту Довлатова". Герои теже - дамы сердца Довлатова и сам, да и тема частично таже - деликатная до крайности - а пошлости ни грана. Даже если от дерзостно- неконвенциальной текстовки Беломлинской "кипит твой разум возмущенный", а пошлости, столь ненавидимой Довлатовым, все равно в ней не отыщешь. А патамушта рука, которой написан этот короткий мемуар о Довлатове, у кого надо рука. Виктория Беломлинская была первой питерской красавицей из круга Довлатова-Бродского, позировала художникам, стала женой одного из них, потом отличную прозу писала под псевдонимом Виктория Платова. Она жена художника Михаила Беломлинского и мать писательницы Юлии Беломлинской.

Воспоминания не совсем лестные для адресата и для жены адресата(Лены Довлатовой). Всем, кто религиозно поклоняется Довлатову - "я не виноват". Я-мессенжер. Хотя в формуле "СМЕШИТЬ ВСЕГДА, СМЕШИТЬ ВЕЗДЕ…", как о главном векторе творчества Довлатова есть, наверное, доля правды. И надо было обладать воистину free spirit, чтобы в самый разгар фантастически-грандиозного успеха его книг повсюду в мире, где живут русскоговорящие читатели, воспомнить о нм и его текстах "по-другому". "СМЕШИТЬ ВСЕГДА, СМЕШИТЬ ВЕЗДЕ…" - это неизменное руководство к действию было свойственнo каждому первому с половиной российскому литератору на постсоветском литературном пространстве. Другое дело, что не всем (никому более, в сущности) не удавалось на этой зыбкой почве писать так неотразимо, как это делал герой воспоминаний Виктории Беломлинкой.
А вот в чем соглашусь с Викторией Израилевной без всякого "наверное", а "на все сто", так это в том, что последнее письмо Довлатова Игорю Ефимову есть пример высокой литературы. И что ничего более прекрасного он не написал. В этом страшном прощальном письме - ни привычной чуть кокетливой самоиронии, ничего по-эстрадному забавного, легкоусвоямого, а только мучительное самобичевание, признание такой бездны в собственной душе, таких истязающих ее демонов, и такого ада последних лет жизни, что ...страшно вымолвить... "записки из подполья" Достоевского вспоминаются. Хотя по формату, по пронзительной трагической силе, лаконизму и изяществу (несмотря ни на что) текста, это совсем другое. К слову просто: "властителя дум человеческих", Довлатов, как литератора, вслед за Буниным и Набоковым, терпеть ненавидел.

Кажется, мемуара этого нет в рунете. В любом случае, со мной им когда-то поделился, прислав его мне в формате вордовского аттачмента, недавно ушедший от нас, Игорь Марковиче Ефимов. Стариный, ещ по Питеру, друг Беломлинских, и конфидант  того самого страшного исповедального письма Довлатова к нему, о котором упоминает Виктория. 

Collapse )
сила меьшинства

В этом невЪебенно прекрасном видео хорошо все...



В этом невЪебенно прекрасном видео хорошо все. И в том, что в конце текста - тоже.

Прелестное дитя по имени Софи заляпалo ковер, постель и стены своей спаленки лаком для ногтей. Произошло это, когда Софи наводила красоту как на ноготки  четырех своих конечностей, так и на таковые же многочисленных Барби, приписанных к ее комнате.

Отец проводит по этому поводу серьезнейшее дознание "по Достоевскому". Он, натурально, выступает в роли Порфирия Порфиривьеча. Смышленный тоддлер, в итоге,  колется в духе Раскольникова. Но колется медленно, без устали выставляя один и тот же  контр-аргумент, и довольно долго
стоит на своем. Долго, если не забывать "что Софи - только три с половиной года...Зачем нам правду скрывать"?


Надо отдать должное отцу девочки: помимо незаурядного сыскного дара в нем живет еще и прекрасный детский психолог.   Как можно было не расхохотаться...А он даже  не улыбнулся ни разу. Только в самом конце, когда вырвал из ветренной Софи уклончивое признание, что в другой раз она будет твердо говорить Барби "нет", и  улыбаясь сказал "I love you."

На совершенно неотразимый манер, упорно отрицая очевидное, Софи валит свои девичьи грешки на ни в чем не повинную Барби. А потом, и на всю коллекцию своих любимых кукол. Умилительно  захлебываясь слезами и соплями она повторяет, что коварные Барби, объеденившись  в зловещий союз,  подбивали ее на несанкционированную окраску ногтей. Причем,  "не один раз, а сотни, сотни, буквально, сотни раз", и она хотела им отказать, но не могла  противостоять их общим усилиям. И зло победило.

Ребята, мне пора идти сдаваться в клинику Стравинского.

Услышав этот диалог, я, конечно, сперва, подпала под умилительное обаяние этой сцены. А прямо вдогонку ясно увидела схему, которая мне теперь мерещится повсюду: Демократы – Трамп.

Collapse )
сила меьшинства

Ушла Эва Демарчик, дарившая нам наслаждение и радость

Ушла из жизни Эва Демарчик. Случилось это 14 августа в родном ее городе, Кракове, но горькая весть о ее смерти докатилась до нас только сегодня, и у всех, кто любил ее,  дрогнуло, заломило сердце. Да, представьте себе, — любить Эву Демарчик — одно это, по умолчанию сближает вас с другими людьми не меньше, a может и больше, чем близко родственное ДНК.

Спорное утверждение? А вот вам пример, навскидку. В первые годы эмиграции, особенно страшные своей неизбывной «тоской по дому», я насмерть, хотя и не насовсем, сдружилась  со своей  землячкой из Питера. Придя в первый раз в мой дом, и с величайшим изумлением обнаружив в нем пластинку боготворимой ею Евы Демарчик, она сказала: «мы с тобой одной крови, ты и я». Так патетично порой завязываются дружбы на чужбине. Инцидент не рядовой, но случается.

Все, кто помнит это имя, это скорбное, совершенно незабываемое в своей прекрасной дисгармоничности лицо, (могла ли обладательница такого голоса быть гламурной куклой!), и этот неповторимый, низкий, от нежного шепота до страстного вопля, пробивающий до печенок голос, — все они,  помнящие,  будут сегодня в сотый раз слушать ее гениальный «Томашов». А потом, уже не спеша, песню за песней, благо записи ее давно выложены на youtube. 

А когда-то, в глухую брежневскую пору, обладатели уже упомянутой раритетной пластинки с ее песнями, по случайному недосмотру выпущенной «Мелодией», созывали на нее гостей. То есть, пластинка Эвы Демарчик использовалась  в качестве эстетической приманки, Гости сидели на диване, в креслах, на полу гостиной и слушали, слушали… Завороженные потрясающей поэзией, обретшей новую жизнь в неповторимом ее голосе, они уже никогда, в том числе и на чужбине, с Эвой Демарчик не расставались.  Тогда гостиная служила одновременно и спальней, и столовой, и family room. Сейчас все это имеется в наличии по отдельности. Только сегодня друзей ни на какую культурную заманку уже не завлечешь. В эру повальной гаджетизации у всех все есть.

Через многомесячные привалы в Австрии и Италии, (таким экстравагантным был когда-то путь в эмиграцию) мы довезли эту пластинку, бережно запелёнатую в давно ненужные фланелевые пеленки-распашонки сына, в Сан-Франциско.  Чтобы слушать ее, мы приобрели поддержанный проигрыватель. Через много лет, подрабатывавший диджеем сын, используя какое-то свое хитрое оборудование, перевел на CD содержимое бесценной пластинки.  Kопии этого диска были разосланы в разные концы земли тем самым гостям из прошлой, как будто уже и не бывшей жизни. Они сегодня утром написали, что узнав об ее уходе, слушают наш диск…

Великих русских – Блока, Мандельштама, Цветаеву — она пела по-польски. Великов поляков – Юлиана Тувима, Кшиштофа Бачинского  – в переводе на русский. Музыку ей писал Анджей Зарицкий и другие польские композиторы. Услышав однажды, как она поет на польском мандельштамовского «Александра Герцевича», при первых же звуках пошло разухабистой  песенки Аллы Пугачевы на эти  бессмертные стихи, вам останется только  брезгливо поморщиться.  Из русских Эву Демарчик, хотя и с некоторой натяжкой, можно поставить в один ряд с Еленой Камбуровой и  ее «Театром песни». Поставить-то можно, но встать вровень с великой полькой даже Камбуровой не под силу. 

Булат Окуджава назвал когда-то любимую им Польшу «самым веселым бараком из всего соцлагеря». Но случилось так, что самым органичным и неотразимым символом единения между русской и польской культурами стали вовсе не веселые, а, напротив, печальные, полные драматизма и даже трагизма песни Эвы Демарчик. Ее не зря называли в Польше "черным ангелом польской песни". Во всяком случае, называли ее так не только потому, что она всегда выходила на сцену в чем-то длинном, черном и без каких-либо украшений.  А жанр, в котором она выступала, в Польше называется "спетая поэзия". Роль стихотворного текста в нем преобладает над намеренно отведенным на второй план музыкальным сопровождением.

Collapse )
сила меьшинства

А где твой черный пистолет?


Смит-Вессон калибра тридцать восемь – 

Друг мой до последней перестрелки. 

Если мы о чём-нибудь и просим – 

Это чтоб подохнуть не у стенки.

Сергей Шабуцкий


Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел

На входной двери моего сан-франциского дома с давних пор висит оповещение, не соваться туда, где ценного ничего нет, а оружие, наоборот, есть.  Исполнено это впечатляюще: револьвер с пальцем на курке и дулом, угрожающе направленным в лицо предполагаемому грабителю. Прямой перевод текста справа от ствола: Внимание! В этом доме нет ничего ради чего стоило бы умереть.

Приобрела я это изделие народных американских умельцев в славном городе Чарлстон, Южная Каролина. Чарлстонцы, как, собственно, и все жители американского Юга, так называемого Bible Belt, свято чтут God, Guns, and Country. Причем, Билль о Правах с его «второй поправкой» - то бишь, правом на хранение и ношение оружия, - для них не менее свят, чем библейские псалмы. Отсюда, чуть не в каждом доме - по несколько стволов. 

В моем же случае, повесить на входе табличку с этим остроумным предупреждением было чистейшим блефом. Ведь никакого оружия у меня в доме отродясь не было и быть не могло.  

Последнее утверждение требует короткого экскурса в далекое прошлое. 

 «Смолоду», то есть, в «прошлой» ленинградской своей жизни я находилась под столь неотступным влиянием Толстого, что полубессознательно пыталась привить «культ Толстого» и своему малолетнему тогда сыну. Русскому алфавиту он, трех лет от роду, был обучен по факсимильной "Азбуке Толстого". На этом, вообще говоря, следовало бы и остановиться. Но прививая собственному детищу начальные постулаты «этики ненасилия», включающей, среди прочего, и отвращение к любым орудиям убийства, я, «в опрометчивости своей», пошла дальше. До четырех лет у ребенка не было ни детских пистолетов, ни танков, ничего такого, чем мальчики «играют в войну». Он хорошо усвоил, "что человек должен быть добрым" и на пятом году стал силой отнимать у своих сверстников пластмассовые «орудия убийства», повторяя страстно: "Отдай, отдай, человек должен быть добрым". Очевидно, что в лице моего ребенка излюбленная толстовская теория не просто претерпела полное фиаско, но и стала фальшивым прикрытием для достижения личной выгоды. 

Что до истории моего прозрения, то она счастливо закончилась неколебимой уверенностью, что победить зло можно лишь силой превосходящего его насилия, а не кротким подчинением ему. Но почему прозрение наступило так поздно? Как я, вообще, могла когда-нибудь прельститься столь опасным в своей лунатической благоглупости постулатом «непротивления злу насилием»?  Единственно возможный ответ: гипнотическое влияние Толстого. Рассказ о побудительных мотивах, заставивших меня отказаться от этой, возможно, самой обольстительной из всех иллюзий, созданных человечеством за всю его долгую историю описан в эссе «Разговор с пацифистом».  Болезнь прошла, но остаточные явления, в виде отвращения к оружию, к его виду и запаху остались. Отсюда, в моем доме никакого вида оружия натурально не было и быть не могло. А теперь – спасибо чете Макклоски - есть! 

История семьи Макклоски

Воскресным вечером 28 июня 2020 года Марк и Патриция Макклоски ужинали на лужайке своего дома, не подозревая, что через несколько минут произойдет нечто, что в одночасье разрушит их привычно спокойное существование.  В таком случае говорят, «на следующее утро они проснулись богатыми и знаменитыми». Впрочем, не бедными они были и раньше, а вот слава настигла их неожиданно. 

Collapse )
сила меьшинства

Твоя моя не понимай: В американских унив-ах заговорят на Эбониксе-обезьяннем диалекте черных гетто





В этом видео ведущий говорит: "В действиях Андриянова увидели пранк и попытку хайпа на модной и громкой теме." В этой фразе мне не вполне четко открылись значения слов "пранк" и "хайп", пришлось гуглить. Без знания современного московского сленга чувство "великого и могучего" безвозвратно теряется. У меня есть словарь "Московсого арго" изданный в начале века, но он безнадежно устарел. 30 лет вне меняющейся языковой среды - это тебе не хрен моржовый. Но главное, чего я не поняла, с какого перепугу жалким аферистом, а скорее, прохиндеем, Андрияновым, "собираются заняться правоохранительные органы". Им что, "заняться" больше нечем? Какой закон нарушил "манеджер по пиару"?

Зато во всей своей неприглядной для Америки наготе приоткрылось мне кое-что поважнее.

Превратить россиян в стадо манипулируемых полезных идиотов оказалось не так просто, как в случае со свободолюбивыми американцами, гордящимися двумя столетиями беспримесной демократии. Счет тут однозначно не в пользу американцев.

Вот пример. Он потрясает даже сегодня, во времена  наколеновставания,  ногцелования,  и золотых гробов языческого почитания. Потому, что одно это новое "интересное начинание, между прочим" побивает все предыдущие.

The English Department at Rutgers University (New Jersey) recently announced a list of “anti-racist” directives and initiatives for the upcoming fall and spring semesters, including an effort to deemphasize traditional grammar rules.

То есть, в знак солидарности с BLM на кафедре английского языка Rutgers University (New Jersey) объявили об антирасистких директивах и иниициативах на грядущий осенний и весенний семестры.

Collapse )

сила меьшинства

Бессмысленный и беспощадный: Русский бунт за сто лет до Американского

Дневниковые записи русского художника Константина Коровина. Поразительные, нигде и никогда раннее мною не встречаемые «зарисовки» с натуры первых месяцев Революции.

На другой манер, чем у других очевидцев русского Апокалипсиса. Чем у Бунина в «Окаянные дни» и «Великий Дурман», чем у Зинаиды Гиппиус. Не так желчно, не так зло, не так ощущается присутствие автора. Но простой фиксацией происходящего, диалогами с т.н. «простыми людьми», записи эти вызывают  животный ужас, эсхатологическое ощущение «конца времен»
,  гуманитарной катастрофы, необратимо поразившей часть человечества на огромной территории от Океана до Океана. Ощущение, что слышишь не человеческие голоса, а мычанье неордертальцев, внезапно обретших начальные навыки человеческой речи.

Пожалуй, нет, что-то другое вертится в голове... 

Совершенно неотвязчиво встает сравнение с  полуграмотными двуногими  борцами с белым американским капитализмом из объединенной фракции «Антифа-BLM». И от этого еще страшнее. 

Очевидно, что очень многое разнит наглых, сытых получателей американского велфера  с полуголодным, с детства измученным тяжкой работой русским революционным людом. 

Но есть и  совпадения. Иногда  просто мистические.  Та самая общая обеим категориям «разруха в головах», от профессора Преображенского. Из дневника Коровина: 

Были дома с балконами. Ужасно не нравилось проходящим, если кто-нибудь выходил на балкон. Поглядывали, останавливались и ругались. Не нравилось. Но мне один знакомый сказал: — Да, балконы не нравятся. Это ничего — выйти, еще не так сердятся. А вот что совершенно невозможно: выйти на балкон, взять стакан чаю, сесть и начать пить. Этого никто выдержать не может. Летят камни, убьют.

Это же точное описание недавней истории семьи Макклоски из Сент-Луиса,  факт распивания которыми чая  на лужайке своего роскошного особняка, «ужасно не понравился» проходившей мимо толпе, составленной  из местной ячейки РСДРП BLM.  За свой необдуманный поступок чета Макклоски,  через сто лет после описываемых Коровиным событий, запросто могла поплатиться своей бесценной недвижимостью, а то и жизнью. 

Что бы кто ни говорил, а говорили очень много, нельзя было сказать никому, что то, что он говорит, неверно. Сказать этого было нельзя. Надо было говорить: «Да, верно». Говорить «нет» было нельзя — смерть. И эти люди через каждое слово говорили: «Свобода». Как странно.

Это были самые первые недели и месяцы Революции. Поэтому русскому интеллигенту Константину Коровину происходящее казалось «странным.»  По личному американскому опыту весны-лета 2020 года могу свидетельстовать: «странно» только в самом начале. Потом привыкаешь.

--------------------------------------------------------------------------------------

* * *
Во время русской смуты я слышал от солдат и вооруженных рабочих одну и ту же фразу: «Бей, все ломай. Потом еще лучше построим!»
* * *
Странно тоже, что в бунте бунтующие были враждебны ко всему, а особенно к хозяину, купцу, барину, и в то же время сами тут же торговали и хотели походить на хозяина, купца и одеться барином.
* * *
Все были настроены против техников, мастеров, инженеров, которых бросали в котёл с расплавленным металлом. Старались попасть на железную дорогу, ехать было трудно, растеривались, не попав, отчаивались, когда испорченные вагоны не шли, и дрались из-за места в вагонах. Они не знали, что это создание техники и что это делают инженеры.
* * *
Весь русский бунт был против власти, людей распоряжающихся, начальствующих, но бунтующие люди были полны любоначалия; такого начальствующего тона, такой надменности я никогда не слыхал и не видал в другое время. Это было какое-то сладострастие начальствовать и только начальствовать.
* * *
Что бы кто ни говорил, а говорили очень много, нельзя было сказать никому, что то, что он говорит, неверно. Сказать этого было нельзя. Надо было говорить: «Да, верно». Говорить «нет» было нельзя — смерть. И эти люди через каждое слово говорили: «Свобода». Как странно.
* * *
Я сказал одному «умному» парню: «Слыхал, в Самарской-то губернии лошади взбунтовались, сели на пролетки, а народ заставили возить себя. Слыхал». — «Вот так штука, — сказал он и, посмотрев, добавил: — Неужто. Во ловко-то».
* * *
Ученики Школы живописи постоянно митинговали, с утра до глубокой ночи. Они реформировали Школу. Реформа заключалась в выборе старост и устройстве столовой (которая была ранее, но называлась буфет). Странно было видеть, когда подавали в столовой какую-то соленую воду с плавающими в ней маленькими кусочками гнилой воблы. Но при этом точно соблюдался черед, кому служить, и старосты были важны, распоряжались ловко и с достоинством, как важные метрдотели.
* * *
Трамвай ходил по Москве, но только для избранных, привилегированных, т. е. рабочих фабрик и бесчисленной власти. Я видел, что вагоны трамвая полны; первый женщинами, а второй мужчинами рабочими. Они ехали и не очень складно пели «Чёрные дни миновали».
* * *
Когда я ехал на извозчике, которых уж было мало, то он, обернувшись, сказал мне: «Слобода-то хороша, но вот когда в кучу деньги все сложат и зачнут делить, тут драки бы не вышло. Вот что». А я спросил его, а давно он в Москве возит. «Лет сорок», — ответил он.
* * *
Покупал спички у торговца, у Сухаревой башни, поместившегося у панели мостовой, где были кучи пыли, грязи и лошадиной мочи. Около лотка торговца лежал солдат, лицом прямо упирая в пыль. Я спросил торговца, что это он лежит, больной, должно быть. «Не, — ответил торговец, — так свой это, земляк, спит. Да мы знаем, это не всегда так будет, опять подберут. Мы хошь немного поживём по-нашему».
* * *
При обыске у моего знакомого нашли бутылку водки. Её схватили и кричали на него: «За это, товарищ, к стенке поставим». И тут же стали её распивать. Но оказалась в бутылке вода. Какая разразилась брань… Власти так озлились, что арестовали знакомого и увезли. Он что-то долго просидел.
* * *
Власть на местах. Один латыш, бывший садовник-агроном, был комиссар в Переяславле. По фамилии Штюрме. Говорил мне: «На днях я на одной мельнице нашел сорок тысяч денег у мельника». — «Где нашли?» — спросил я. — «В сундуке у него. Подумайте, какой жулик. Эксплуататор. Я у него деньги, конечно, реквизировал и купил себе мотоциклетку. Деньги народные ведь». — «Что же вы их не отдали тем, кого он эксплуатировал?» — сказал я. Он удивился — «Где же их найдешь. И кому отдашь. Это нельзя… запрещено… Это будет развращение народных масс. За это мы расстреливаем».
* * *
Учительницы сельской школы под Москвой, в Листвянах, взяли себе мебель и постели из дачи, принадлежавшей профессору Московского университета. Когда тот заспорил и получил мандат на возвращение мебели, то учительницы визжали от злости. Кричали: «Мы ведь народные учительницы. На кой нам чёрт эти профессора. Они буржуи».
* * *
Я спросил одного умного комиссара: «А кто такой буржуй, по-вашему?» Он ответил: «Кто чисто одет».

Collapse )
сила меьшинства

Поколение на горошине: рожденные после 1989 года как новый вид людей

Тата Олейник

Такие ранимые и вместе с тем такие агрессивные... Знакомься: поколение, рожденное после 1989 года. Ты легко узнаешь их по стаканчику с кофе, самокату, кедам и набору претензий к жизни. (У нас тоже много претензий, но мы вежливо молчим.)

То, что поколения отличаются одно от другого, знали еще древние вавилоняне. Но, пожалуй, впервые в истории эти отличия оказались так громадны, что антропологи не только в шутку поговаривают о появлении нового вида людей.

Термин «поколение снежинок» (snowflake generation) Словарь Коллинза и Financial Times признали словом года в 2016-м. Так называют людей, рожденных в странах золотого миллиарда после 1990 года (некоторые социологи предпочитают вести отсчет даже с 1985). Правда, не всех людей, а принадлежащих к среднему и выше классам, хорошо образованных, из далеких от криминала семей и т.д. Самые большие хороводы снежинок сейчас можно встретить в старших классах приличных школ и в университетских кампусах, хотя некоторые из этих созданий уже успели выпорхнуть в большой мир и наделать там немало шороху.

КТО ТАКИЕ СНЕЖИНКИ?

Это люди, которые:

Collapse )
сила меьшинства

"Тех — некупленных и непроданных" - Ирина Ратушинская - R.I.P.

Написано три года назад, когда 5 июля 2017-го года  в Москве умерла Ирина Ратушинская, кажется, единственная поэт-каторжанка в мире.


Что мы делали в далекие доперестроечные времена? Ну, "когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли". В лучшем случае - читали или распространяли, то, что писали и отдавали в самиздат такие, как Ирина Ратушинская. В худшем - вступали в партию, а то и шестерили.

Ее пытались завербовать еще студенткой Одесского Университета. Она вспоминает об этом так:

"Когда мне было 19 – я была еще студенточкой физического факультета университета в Одессе, – меня вызвали почему-то в райком комсомола и почему-то повесткой и предложили сотрудничество с КГБ. С формулировкой: «Одесса – портовый город, мы приглашаем в отряды девушек, которые будут знакомиться с иностранцами, весело проводить с ними время, а потом докладывать в органы, кого они знают в Советском Союзе». Адреса, имена и т.д. Я, порядочная девушка, с ужасом поняла, что меня вербуют в проститутки для иностранцев и в осведомительницы. И сказала: «Нет!» И по наивности думала, что я сейчас встану и уйду. Они на меня давили более двух часов. Это был единственный раз в моей жизни, когда меня КГБ испугало. У меня внутри всё перегорело: после этого они ни разу не преуспели в том, чтобы меня испугать. Они на меня давили, я держалась на этом «Нет!», но мне обозначили, что ни про карьеру, ни про что остальное я могу не думать. Я не «вылетела» из университета, но знала, что за мной будут следить и найдут предлог… "

На каторгу она загремела у людоедов по совокупности "преступлений', но в первую очередь за стихи. Точнее - за четыре стихотворения. Одно из них называются "Родина". За них она, 23-летняя выпускница физического факультета Одесского Университета в 1983 пошла на 7 лет в мордовские лагеря (женская колония строгого режима для особо опасных государственных преступников, плюс 5 лет высылки).

Из мордовских воспоминаний:

"Мне было очень обидно, что я до ареста не успела ребенка родить. Я детей очень хотела. А в колонии нас периодически в жутко холодных карцерах держали в одних балахонах и говорили: «Вы, женщины, все себе отморозите, и детей у вас никогда не будет». И это были незряшные угрозы. Потом, чтобы иметь детей, я перенесла в Англии шесть операций под общим наркозом. И к Господу Богу долго и нудно приставала с просьбой дать мне ребенка. В результате в 38 лет Он мне сразу двойню дал… Вон они ходят – выросли, здоровые…"

Я сейчас достала с полки книжечку ее стихов на русском, английском и французском. В 1984-ом в Ann Arbor ее с предисловием Бродского издал Игорь Ефимов в своем "Эрмитаже":

Из предисловия Бродского:

“...Ирина Ратушинская поэт чрезвычайно подлинный, поэт с безупречным слухом, равно отчетливо слышащий время историческое и абсолютное. Это поэт вполне состоявшийся , зрелый, со своим - пронзительным, но лишенным истеричности голосом...На исходе второго тысячелетия после рождества Христова осуждение 28-летней женщины за изготовление и распространение стихотворений неугодного государству содержания производит впечатление дикого, неандертальского вопля.”

Collapse )