Соня Тучинская (tuchiki) wrote,
Соня Тучинская
tuchiki

Тайна зеленой палочки или Мой Толстой - часть 2

Начало Часть 2 Часть 3 Окончание

Рука протянутая через поколения

Я слышу все томленье духа,
С Еклезиаста до меня

Александр Солодовников

Говорят, что в отличие от «исследователя демонов человеческой души» Достоевского, Толстой старомоден, дидактичен, не вписывается в контекст современного и насущного, ни в жизни, ни в литературе.

Ну, это как для кого. Для меня ничего современней, насущней и книг Толстого и истории его жизни не существует. Если не бояться пафоса, то Толстой, как он сам сказал когда-то о книгах Герцена, это рука, протянутая через поколения. Надо только дотянуться до нее...


Мне жаль людей, не читающих Толстого.

Они не прочли «Записки сумасшедшего» - небывалое до того в мировой литературе описание внезапного,  неконтролируемого приступа тоски, отчаяния, и страха, поразившего вполне благополучного, здорового, и состоятельного человека, и от которых ему, как бы он не уговаривал себя, не убежать, не спрятаться, не спастись. В учебники по психиатрии оно вошло под именем «арзамасский ужас», который по Толстому – « красный, белый, квадратный…».


Надо заснуть. Я лег было. Но только что улегся, вдруг опять вскочил от ужаса. И тоска, и тоска, такая…,какая бывает перед рвотой, только духовная. Жутко, страшно, кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жизни страшно».

Сегодня героя автобиографических «Записок сумасшедшего» непременно «посадили» бы на прозак, или другие антидепрессанты.

Этот ужас когда-нибудь испытывал каждый из нас. Он, как и сам Толстой, вечен, вне временен, а значит, – современен.

Выбросившие Толстого из свой жизни, не поймут, стоя у смертного одра близкого, какое таинство совершается в нем в эти последние мгновенья его земного существования. Ведь они не прочли «Смерть Ивана Ильича», в душу которого именно в этот наивысший экзистенциальный момент жизни своего героя каким-то сверхъестественным чутьем удалось проникнуть его творцу. Что может быть современнее ощущения ничтожности прожитой жизни в виду приближающегося ее конца?

Один мой знакомый обмолвился как-то, что в аккурат каждый год накануне Судного Дня (Йом Киппур) перечитывает «Смерть Ивана Ильича». Ничего бы в этом не было удивительного, если не знать, что человек этот – кроме того, что физик и профессор одного из израильских университетов, еще и ортодоксальный еврей. Так вот, в этом тексте Толстого, сказал он мне, он находит такие глубины, которые сопоставимы для него только с непостижимыми тайнами Талмуда. Из своих частых набегов на Питер,  я, если повезет, привожу новые книги по Толстому, которые покупаю обычно в двух экземплярах, для себя и для него. Он навел меня на «Загадку Толстого»  Алданова.  Глупо даже спрашивать, является ли этот человек моим «братом во Толстом».

Как-то мне попался на глаза результат интереснейшего опроса проведенного в Англии среди более чем тысячи респонденток в возрасте от 18 до 25 лет.

Так вот оказалось, что две трети из опрощенных молодых женщин предпочитают большую грудь высокому IQ. Они верят, что в этом случае им будет легче вызвать к себе романтический интерес мужчины. Результаты опроса вызвали недоумение у лица, его проводящего, который не мог понять, как в наше время женщины могут ставить «внешность» выше «ума».

Этот человек наверняка не читал «Крейцерову Сонату». В противном случае, он понял бы, что удивляться нечему, и что в этом деле « нет ничего нового под солнцем», о чем бесстрашно не сказал бы Толстой 150 лет назад.


«…Ведь мы, мужчины, только не знаем, и не знаем потому, что не хотим знать, женщины же знают очень хорошо, что самая возвышенная, поэтическая, как мы ее называем, любовь зависит не от нравственных достоинств, а от физической близости и притом прически, цвета, покроя платья. Скажите опытной кокетке, задавшей себе задачу пленить человека, чем она скорее хочет рисковать: тем, чтобы быть в присутствии того, кого она прельщает, изобличенной во лжи, жестокости, даже распутстве, или тем, чтобы показаться при нем в дурно сшитом и некрасивом платье, - всякая всегда предпочтет первое. Она знает, что наш брат все врет о высоких чувствах - ему нужно только тело, и потому он простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма не простит. Кокетка знает это сознательно, но всякая невинная девушка знает это бессознательно, как знают это животные…».



Что-то я, вслед начетчику Черткову, увлеклась утилизацией Толстого - вроде, как читать его надо для какой-то практической цели или выгоды. А на самом-то деле читать Толстого надо исключительно для наслаждения, чистейшего, беспримесного и бескорыстного. Вот хоть что взять, хоть начало «Хаджи Мурата»:

«Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь. Есть прелестный подбор цветов этого времени года…».

Кто из авторов утомительно-затейливой прозы, номинантов всяческих «больших» и «малых» букеров», решится сегодня начать свою повесть так пленительно просто, как это сделал Толстой, да чтобы в результате вышла проза такой невероятной мощи и красоты, как  «Хаджи Мурат»?

Слова «затейливая проза»  приводят на ум литературу «потока сознания» прошлого века, авторы которой смело пошли по бессознательно проложенной Толстым стезе, который,  не зная, что изобрел новый художественный метод, применяет его в предсмертном монологе Анны. Звучит этот монолог, как подслушанный разговор героини с самой собой, в котором отрывисто и непоследовательно перемежаются важные для нее мысли с рассеянно наблюдаемыми за окнами кареты строениями, вывесками, случайными уличными сценами:


«Вот им хочется этого грязного мороженого. Это они знают наверное, - думала она, глядя на двух мальчиков, остановивших мороженника, который снимал с головы кадку и утирал концом полотенца потное лицо. - Всем нам хочется сладкого, вкусного. Нет конфет, то грязного мороженого. И Кити так же: не Вронский, то Левин. И она завидует мне. И ненавидит меня. И все мы ненавидим друг друга. Я Кити, Кити меня. Вот это правда. Тютькин, coiffeur. Je me fais coiffer par Тютькин... Я это скажу ему, когда он приедет, - подумала она и улыбнулась. Но в ту же минуту она вспомнила, что ей некому теперь говорить ничего смешного. - Да и ничего смешного, веселого нет. Все гадко. Звонят к вечерне, и купец этот как аккуратно крестится! - точно боится выронить что-то. Зачем эти церкви, этот звон и эта ложь? Только для того, чтобы скрыть, что мы все ненавидим друг друга, как эти извозчики, которые так злобно бранятся. ».

Вот эта фиксация рвущегося сознания Анны и есть несомненный образец того, что после Толстого стали называть «потоком сознания»:

В литературе модернизма, наиболее ярко представленной  «Улиссом» Джеймса Джойса, спонтанно изобретенный Толстым прием, не нарушающий драгоценной художественной ткани его текстов, стал назойливо обнаженным и самодовлеющим формалистическим методом.

Этим летом меня случайно угораздило оказаться в Дублине ни днем раньше, ни днем позже, а точь в точь 16 июня. Каждый год в этот день фанаты джойсовского «Улисса» празднуют Bloomsday. В День Блума тысячи людей со всего света, одетые в шляпы, шляпки и костюмы начала века, как угорелые носятся по городу, так как им нужно оббежать все адреса, по которым в течении одного дня, а именно, 16 июня 1904 года, отметился Леопольд Блум, главный герой культового романа литературного нобелианта Джеймса Джойса. Я не любитель вымороченной прозы, и «Улисса» дальше второй страницы не прочла. Но обожатели «Улисса» во всем мире легко ориентируются в топографии улиц Дублина, прописанной в нем автором с точностью Google map, даже и без того, чтобы посетить Дублин в Bloomsday. Все они ужасно гордятся нобелевкой своего кумира. А что до Толстого, так он сам от нее в 1906 году отказался. Ему все эти сиюминутные признаки земной славы были к тому времени, как собственно, и всегда, безразличны, если не отвратительны. И безо всяких наград, его непомерно разросшаяся к началу нового века личность привлекала в Ясную  паломников со всего мира, на виду которого он, как новоявленный Будда или Христос, и прожил последние десятилетия своей жизни.

…Постепенно в мире моей души Толстой стал занимать такое громадное место, что ко времени окончания института пришлось потесниться даже Бунину, не говоря о Куприне.

Такой вот у меня получился извилистый «путь к Толстому».



Продолжение здесь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments