Соня Тучинская (tuchiki) wrote,
Соня Тучинская
tuchiki

Десять лет - БЕЗ НЕГО



Без него

В последнее время он часто говорил мне, что зажился, что пора прощаться. Я пугалась и кричала, чтобы он замолчал. Но он настал, этот день. Он всегда и неумолимо настает. День, когда мне пришлось звать рабая, чтобы он прочел над ним Кадиш.  День, когда все, кто его знал, получил от меня это письмо:
Друзья,
Мой отец умер в ночь с 6-го на 7-ое апреля, во сне, как праведник и любимец судьбы. Утром, когда я приехала, лицо его было – лицо спящего и не было искажено смертной мукой, а только чуть посерело сквозь загар. Он никогда не читал эти стихи Давида Самойлова, да и вообще считал поэзию баловством, но Господь был милостив к нему и испепелил ему силы прежде, чем допустил стать "никем":
Лет через пять, коли дано дожить,
Я буду уж никто: бессилен, слеп...
И станет изо рта вываливаться хлеб,
И кто-нибудь мне застегнет пальто...
Мать окликнула его утром, в начале девятого, удивившись, что он еще спит в это время, и позвонила мне… У него было несколько увеличено сердце, и ему уже давно было запрещено ездить на велосипеде и даже пешком было указано ходить только по плоской местности. Он также давно презирал все, что говорили ему и мы и доктора.
И заработал, в итоге, у Господа такую редкостно-прекрасную смерть.

За день до этого он на велосипеде пересек половину Сан-Франциско (который ни в одном месте не плоский), накопал на своем огороде молодой картошки, срезал целую охапку тюльпанов и в воскресенье вечером, когда мы пришли, мне все это вручил. Потом заставил прослушать записанные им накануне отрывок из балета Минкуса "Золотая рыбка" и сюиту Баха для виолончели в исполнении Миши Майского, и хотел, чтобы мы также послушали "Реквием" Моцарта. "Ну куда вы все время торопитесь, останьтесь, послушайте, ведь это такая прекрасная музыка", – упрашивал он. Но мы не остались. В понедельник мне предстоял первый рабочий день на новой работе и были всякие смешные и ненужные хлопоты в связи с этим. В эту ночь его не стало. Я уверена, что это случилось в 3:45 по полуночи. В это время я проснулась от сильного удара в сердце.
Брожу по дому и везде натыкаюсь на трогательно-прекрасные знаки его присутствия: цветы в вазах, малина, высаженная им в моем саду, полуразобранные велосипеды в моем гараже …
Здесь я, пожалуй, сделаю остановку, чтобы рассказать вам о той громадной роли, которую велосипеды играли в его жизни. Когда-то у нас с ним был один на двоих. А здесь он разжился целой коллекцией, из которой каждый раз любовно выбирал наиболее подходящий к той или другой оказии. Это напоминало гараж богатого коллекционера-автолюбителя. Были у него беспородные "рабочие лошадки" – ездить на огород. Был белоснежный с узкими шинами элегантный красавец –"Белый", который использовался только раз в году, что называется "на выход". В Йом Кипур он ехал на нем в синагогу, чтобы прочесть по отцу и сестре поминальную молитву Изкор. Потом он до самого конца службы вытягивал шею, напряженно ожидая, когда рав произнесет их имена. А дождавшись, закрывал лицо руками и никого не стыдясь, долго, со всхлипами плакал. От меня, уже на улице пытающейся его утешить, отворачивался, отмахивался, как от мухи. "А, что вы все понимаете", – такая у него была присказка, когда бы и кто ни заговорил об Аннополе, о страшной судьбе его сородичей... Хранил он свои двухколесные сокровища и запчасти к ним в специальной кладовке, выделенной для него в моём гараже. За несколько месяцев до того, как его не стало, к нам приезжал один наш старый знакомый из Нью-Йорка, знавший его по "прошлой жизни". Увидев парк разномастных папиных "коней" и мешки, под завязку набитые седлами, рулями, цепями и прочими аксессуарами, он воскликнул: "Да старик же их пиздит, ей богу, однозначно пиздит старые велосипеды на запчасти". В голосе его при этом звучал нескрываемый восторг. Я в ответ на это дикое замечание молча покрутила указательным пальцем у виска. А потом вдруг задумалась и припомнила, как он оглядывался на любой не пристегнутый велосипед, как я тащила его за руку, а он выкручивал ее, замедлял ход и по многу раз оборачивался на прельстивший его объект, как делают это трехлетние дети. В любом случае, разгадку этой волнующей тайны он навсегда унес с собой.
В последний год его жизни парк "новых старых" велосипедов стал увеличиваться с такой скоростью, что мы решили, что пришло время вмешаться в этот процесс.  "One - in, one - out", – такое невыносимое условие поставили мы ему. Он спросил с обидой: "Вам что, пустого места жалко?", но сделал вид, что согласился. Когда, уже без него, мы стали разбирать кладовку, стало очевидно, что хитрый старик выполнял только первую часть нашего условия. И правильно делал. С волками жить – по волчьи выть.
Еще не могу простить себе той душевной тупости, с какой все эти годы упорно тащила его в выходные "out", да еще нередко во всякие китайские и японские заведения с "непонятной едой". Он робел официантов, робко просил вилку взамен дурацких палочек, ронял на скатерть столовые приборы, проливал соусы, угрюмо и сосредоточенно ел и как пленник, при первой же возможности, не дожидаясь нас, вырывался наружу. Если на пути ему попадались ожидающие свободный столик посетители, он запросто приглашал их немедленно занять освободившееся рядом с нами место: "Плиз, плиз, мадам. Ай финиш, нау ю кэн сит". Люди смотрели на него, как на городского сумасшедшего. На последующие разъяснения по поводу дикости его поступка, – "папа, ведь мы еще не закончили есть, не расплатились", – он саркастически вопрошал: "Надо же, какие мы стали важные. А чем, интересно, эта старуха помешала бы вам доедать и расплачиваться?"
Буржуазная упорядоченность здешней жизни, ее умеренно-предсказуемый, скучный ход – это именно то, что было для него здесь самым невыносимым, если не ненавистным. Легкомысленно бросившись за мной к "другим берегам", он не смог полюбить эту страну именно за то, за что ее любят и ценят другие, обыкновенные люди. Такие, как я, к примеру.
Зачем я все это пишу? Наверное, я пишу это для тех, кто не сможет придти к нам на исходе Субботы.
Приедут с восточного побережья мои друзья со своими выросшими детьми, которых он помнил совсем маленькими. Прилетят наши новые друзья из Майами. Они видели его один единственный раз, в Сан-Франциско, на его 80-летии. Придет Катя – мой босс с последней работы. Отец прекрасно знал украинский язык, очень любил украинские народные песни, а с Катей при личной встрече говорил и даже напевал эти самые песни исключительно по-украински, и в глазах его при этом светилась детская радость, что может, что не забыл. Он ей через меня передавал свой бесценный щавель и спрашивал при этом: "Ну как бригадирша твоя, Катерина, поживает?"
Я хочу выполнить несколько его, как оказалось, предсмертных желаний, донеся их до тех, кто придет в Субботу в наш дом.
Я хочу, чтобы было так, как хотел бы он сам: чтобы была музыка (классическая и народная). И чтобы я могла вам рассказать про еврейское местечко, где он рос, про хедер, школу для еврейских мальчиков, куда он ходил с четырех лет. И какие в его местечке были сердитые старики в лапсердаках. И как они кричали на мальчишек, когда те нарушали Субботу. И про его сестру, Сару. И про то, как их всех там убили. Я покажу вам самодельную карту полуострова Юкатан, которую он изготовил из картонки, нанес на нее все полагающиеся страны и раскрасил их цветными фломастерами. Белиз пламенеет на этой карте крошечным оранжевым пламенем. Я должна, просто потому, что у меня нет выбора, рассказать вам о той опасности, которая висела над этой маленькой латиноамериканской страной последние два года. Ведь ее жители не знали, что "им же лучше будет, если приедут евреи; евреи деловые, понастроят им университеты, наладят сельское хозяйство". Теперь опасность миновала.
Он хотел, чтобы об его пост-сионистском проекте и об его Аннополе знало как можно больше людей. Для чего-то это ему было нужно, безумному моему, любимейшему моему старику. А еще я раздам вам его "записи" классической музыки, просто поделю эти пленки между вами. Их много, очень много, и я не могу их выбросить, потому что в них его душа. Я раздам, а вы – как хотите. А мне останется реестр, где все записи сделаны опять же цветными фломастерами, к которым он, испытывал какое-то патологическое пристрастие. Набор детских цветных фломастеров – это был единственный подарок, который он принимал от меня.
Последние два года с ним можно было говорить только о Белизе, об Аннополе его детства и о музыке. Так что вам придется потерпеть...
Из всех адресатов моего письма лучше и дольше других знала его одна давняя моя знакомая. Она помнила его еще с тех времен, когда "деревья были большими". Она ответила мне письмом, которое бережно хранится в папке "Отец":
Родная моя,
Я сейчас смотрю на эти фотографии в календаре. Помнишь, ты сделала ему шикарный календарь к "юбилею" и за столом раздала нам всем, на память. Я смотрю сейчас на эти фотографии – и невыносимая боль в груди, что его больше нет.
А помнишь, какой он сначала был напряженный на этом юбилее, как-то жалко улыбался, смущенно смотрел на всех и ничего не ел. Но потом, когда он понял, что это его день, что никто его не собирается останавливать… Как он разошелся тогда. И про Канаду (тогда еще была Канада, а не Белиз), и про оперу, и про еврейских композиторов, для которых у него выделена отдельная полка. И про американцев, которые дураки со своей политкорректностью. Все на него тогда любовались. Это, действительно, был его день.
В последний раз я видела его пару месяцев назад, в начале февраля. На митинге в защиту Израиля. В руках у него был самодельный плакат на какой-то самопальной бамбуковой палочке. На плакате была надпись "Позор антисемитам". Огромными кривыми разноцветными буквами. По-русски. Выступающие говорили по-английски, и он ничего не понимал и очень оживился, когда увидел нас, и я его с этим плакатом тогда сфотографировала. Он очень ценил мои познания в музыке и всегда говорил со мной только на музыкальные темы. И почему-то называла меня не Лена, а Элен, так ему, наверное, казалось уважительней. Но на митинге он говорил со мной о другом. Ты, наверное, догадываешься о чем. О Белизе. И что именно туда, а не в Канаду, как он раньше думал, надо вывозить евреев Израиля, чтобы спасти еврейский генофонд, пока не поздно, пока "арабские бандиты не закончили то, что начал Гитлер". Я спросила его, почему он выбрал Белиз. Он ответил: "Вы же умная женщина, Элен. Нам не до жиру. Надо брать, что дают". Я не выдержала и улыбнулась. Он на меня посмотрел очень серьезно и даже горестно, и добавил: "Хотя я еще присматриваюсь к Соломоновым Островам. Но Белиз лучше".
От смеха у меня растеклась тушь, но я, мерзавка, смеялась и не могла остановиться, хохотала как припадочная. А он посмотрел на меня укоризненно и отошел. Маленький печальный старик с пушистой седой головой, которого я, не подозревая об этом, видела в последний раз в жизни. Ты давно мне рассказывала об этой его idea fix, но я думала, что он дурачится, разыгрывает тебя. Но, наверное, ты была права. Каким бы безумием это ни казалось нам, для него это было не шуткой, а главным "делом" его жизни.
А еще помнишь, конечно ты помнишь, как у вас был какой-то очередной сабантуй, и он заскучал с нами и пошел проситься к Илюше с Мишей в детскую, где они (им было тогда, кажется, года два или три) заперлись от нас, взрослых. Я до сих пор помню, что он им тогда сказал: "Откройте ребята, это же я, ваш друг, дедушка Саша". И они всегда ему открывали.
Вообще, он был ужасно трогательный. The cutest dedushka ever. Это была его главная черта. Самый трогательный из всех стариков, которых я знала. Дедушка Саша, дорогой наш дедушка Саша, знаешь ли ты, как нам плохо без тебя?
Я всегда знала, еще в Ленинграде, что он славный. Но почему, только когда человек уходит, мы понимаем, как сильно мы любили его, какая страшная пустота образуется в мире, где его больше нет.
Его смерть напомнила мне о том, о чем никогда нет времени думать. Где мы будем "hang out” после смерти и до прихода Машиаха? Хотя он не верил в Машиаха, упрямый старик.
Но может быть Вс-вышний найдет время выслушать его, вникнуть в его проект по спасению евреев. И перевезет их в Белиз. Или спасет их как-то иначе. Хотя я уверена, что он будет настаивать на Белизе...
Пора, давно уже пора поставить последнюю точку в этой истории. Но я не могу. Пока не расскажу о "Записках Дедушки Саши".

Моя подруга, когда писала это письмо, еще не могла знать об их существовании. Вскоре после его смерти я обнаружила ворох скрученных в трубочку листков, густо исписанных его смешным, корявым почерком. Я нашла их в самодельном "тайнике", в одной из кладовок. Каждый разлинованный в полоску листок был посвящен отдельной стране, за исключением Белиза, которому было отдано две страницы убористого текста. Стран, намеченных папой к оккупации израильскими евреями, было много, и о каждой сообщалось в формате его любимой, настольной книги "Народонаселение земного шара": географическое положение, площадь, животный и растительный мир, уровень образования населения и его национальный состав, государственный язык и религия.

К слову сказать, периодически обновляемыми изданиями "Народонаселения" снабжал его из Питера тот самый Боря, и это помогало мне держать деятельный мозг моего неуемного родителя занятым. Так вот, Боря будет продолжать получать до конца декабря его советскую пенсию. Отец очень торопился в начале года "справить" (это было его словечко) бумаги в русском консулате, что он живой, чтобы приятель мой получал эти деньги весь следующий год. В этом году он тоже не стал затягивать и успел получить справку, что он живой до 7-го апреля.

"Всех народов становится больше, а евреев меньше", – донимал он меня, каждый раз, когда получал новое издание этого злосчастного справочника. Куда мне было деться от этого сумасшедшего старика? Никуда. Правда, я и не хотела никуда деваться. По Бориному справочнику он с ужасом отслеживал процесс неотвратимого убывания евреев в цифрах. Эта печальная статистика подтверждала его теорию о фатальной угрозе, нависшей над еврейским генофондом. Все это он заносил в особую таблицу, по горизонтали – страны, по вертикали – количество евреев по годам и даже пытался строить по этим данным графики. Точное количество цветных фломастеров изведенных на поддержание этого промежуточного мини-проекта, осталось неизвестным. Иногда он с порога встречал меня радостной вестью: "А в Болгарии стало больше евреев, всего на полтора процента, но больше!"

Прочтя полученные из тех же рук "200 лет вместе", он стал подбивать меня написать Солженицыну письмо. Чтобы разоблачить "что он все врет, что царь не знал про погромы и все такое". Предполагалось, что мы будем делать это в связке. Он набросает аргументы "по разоблачению", а я их грамотно сформулирую. Увидев, что со мной каши не сваришь, он взялся за дело сам. В первом же предложении он так запутался в причастных и деепричастных оборотах, что от "проекта" пришлось отказаться. Этот исторический документ сохранен мною для потомков. "Уважаемый Мистер Солженицын, несправедливо подобранные Вами примеры против евреев, которые Вы приводите в своей книге показывают, что хотя и являясь борцом с советским режимом, Вы искажаете правду, которую искажала и советская власть, которую Вы раньше разоблачали в своих книгах... "

Что-то мы, однако, порядком отвлеклись от темы "Записок дедушки Саши".

С волнением читая "Записки", я пришла к выводу, что имперские замыслы моего отца простирались далеко за пределы Белиза и Соломоновых Островов и охватывали несколько континентов. В описаниях фигурировали Кооперативная Республика Гайяна, Суринам, Гаити, и это было еще не все. Особенный интерес проявлялся к небольшим островным государствам – Кабо-Верди, Маврикий. Не были обойдены папиным вниманием и страны Африканского континента. Судя по последним страницам "Записок" он "присматривался" и к ним. Так мною были обнаружены, хотя и в более коротком описании, Королевство Свазиленд, Габон, Лесото и даже Руанда, в которой, как известно, достаточно проблем и без папиных евреев.

Данные по религии и национальному составу каждой страны он выделял красным фломастером, именно их полагая, по всей видимости,  главным критерием выбора. Тем же красным цветом были сделаны краткие резюмирующие ремарки. На странице "Либерия" – не подходит из-за ислама, хотя есть и другие религии. На странице "Республика Гаити" – религия вуду, языческая, лучше чем ислам. Крошечному Саринаму вынесен суровый приговор – не подходит по размерам, меньше Израиля. Но иногда он позволял себе  отвлекаться от соображений чистой выгоды, и тогда появлялся легкомысленный комментарий, вроде этого: в лесах есть много разных интересных животных: ягуар, пума, тапир, дикобраз, ленивец. Но это легкомыслие тут же пресекалось чисто прагматическим соображением: редкие животные могут помочь развитию туризма.

После кропотливого анализа и мучительных раздумий, он останавливается на двух странах-финалистках: Белиз и Гайана. Это становится ясно из следующего пассажа, которым и завершаются "Записки". Именно ради того, чтобы предать гласности этот завершающий аккорд грандиозного геополитического исследования, проделанного моим отцом, и написана вся эта длинная история.

…Почему я выбрал именно эти страны? Да потому, что выбирать уже не из чего. Если евреям понравится мой выбор, если найдутся энтузиасты, все равно пройдет очень много лет, пока евреи перeедут сюда из Израиля. Нужно торопиться, время не ждет. Евреям в Палестине не дадут жить. Так называемым палестинцам помогает весь исламский мир, да и Европа от него не отстает. Одна Германия, в лице ее Канцлера, серьезно относится к Израилю. Страны, на которых я остановился, подходят для евреев. Обе эти страны были раньше в составе Британского Содружества. В них говорят по-английски, а все евреи знают этот язык. В Белизе 22 тыс. квадратных километров и всего 222 тысячи населения. У евреев, если захотеть, хватит людей, чтобы составить большинство в стране и стать доминирующей нацией. Это очень сложно, но осуществимо. Чтоб меня потом не обвиняли, я должен сказать не только о преимуществах, но и о недостатках. В Белизе бывают сильные ураганы с Карибского Моря, иногда с человеческими жертвами в прибрежных районах. Но зато в Белизе нет арабов. А это для евреев намного важнее…
Не буду скрывать – знакомство с содержанием "тайника" привело меня в состояние небольшого нервного потрясения, преодолев которое я пришла к следующим выводам.

Во-первых, я поняла, что мой отец страдал манией величия. Как видите, он вполне допускал, что "евреям понравится его выбор" и они сообща дружно возьмутся за его осуществление, несмотря на предупреждение об опасности ураганов с Карибского моря. Не исключено, что он давно видел себя последним и решающим звеном в этом великом ряду – Герцль, Нордау, Жаботинский.

А во-вторых, оказалось, что он не доверял мне самых сокровенных своих мыслей. Он и не скрывал никогда, что считает меня несерьезной и взбалмошной, и придавал очень мало значения моему бумагомарательству. Ведь у него были дела поважнее. Единственное, чем он гордился, был мой очерк о нем, который под названием "Антиюбилейное" появился в местной газете точно в день его восьмидесятилетия. Там был его портрет в той самой кепке. Его узнавали на улице, заговаривали с ним, он ужасно гордился, важничал этим. "О тебе еще пока никто ничего не написал", – это стало его главным аргументом в любом споре с матерью. Тут будет не лишне заметить, что писать о таких индивидуумах, как мой отец, намного легче, чем жить с ними. Эту истину моя мать, прожившая с ним больше полувека, не уставала повторять мне, пока он был жив.

Так или иначе, но "Записки" по праву его единственной и законной наследницы, достались именно мне. И сегодня, наконец, мне удалось "рассказать об этом как можно большему количеству людей", чем я и исполнила его последнюю волю. Его духовное завещание, в кратком виде выбитое на обратной стороне его могильного камня, смогут прочесть его правнуки, коли таковые появятся когда-нибудь на свет, да к тому же будут знать русский алфавит. Мать, кстати, была против этой затеи с памятником. Но я настояла.

Под "Записками", на самом дне "тайника" лежала детская книжка с картинками "Ranches and Rainbows". Оказалось, что кроме главного "гуманитарного проекта" он взваливал на свои плечи еще и другие, помельче. Над каждой английской строкой был надписан его рукой русский перевод.
Hi, hi, ho! Hi, hi, hee!
What I went to see.
The butcher and the baker
And the grocer make three.
But I never did think
To catch a fish for me!
Последние две строки были переведены на удивление хорошо: А я никогда и не мечтал о таком улове. A над первой, которую он, по всей вероятности, пытался, но не смог перевести, была оставлена для потомков краткая пометка: идиотский язык.
…Сейчас все эти сокровища хранятся у меня дома, в детском фанерном чемоданчике с туристскими наклейками.
Там кроме "Записок" и детской книжки с картинками лежат "вечный пропуск" на его любимый завод, самодельный плакатик на бамбуковой палочке, лежат его наушники фирмы Sony, в которых он, чтобы не мешать матери, наслаждался по вечерам своей "коллекцией", а наверху, как корона, возлежит его знаменитая кепка с пуговкой, которая, или это только кажется мне, все еще хранит родной, луковый запах его головы.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments