Соня Тучинская (tuchiki) wrote,
Соня Тучинская
tuchiki

Прочесть "Иосиф и его братья" - и умереть...

Есть такой проект: "1001 books you must read before you die". (1001 книга, не прочитав которые, преступно умереть). Там много всего на листе, от "Петербургских повестей" Гоголя, "Ады" Набокова и "100 дней Содома" Маркиза Де Сада, до "Собаки Баскервилей" Конан Дойля, " Чрезвычайного убийства" Трумена Капоте, и даже "На маяк" Вирджинии Вульф.

А на самом-то деле, есть только одна книга, не прочитав которую, было бы ужасно нелепо покинуть этот мир. Она называется "Иосиф и его Братья". Конгениальный русский перевод этой неподъемной громады, забравшей у ее создателя, немецкого писателя Томаса Манна, почти 20 лет жизни, сделан блистательным Соломоном Аптом. Перевод занял у Апта семь лет напряженнейшего труда. Первые полтора года ушли на первый том - "Былое Иакова". Однако маэстро, почуяв, что взял неверную тональность, полностью похерил начальную версию перевода и начал с чистого листа.

Вот эту тетралогию Манна об Иосифе в переводе Апта, на всяк случ, никто же часа своего не знает, в который уже раз - нет, не перечитываю- а, просто, как бы наново читаю.

"Иосиф" - это не теологический трактат, не искусная, с элементами иронической пародии, переработка мифа, а цельное художественное произведение громадной изобразительной силы. Чувственно-пластический дар Манна-художника проявился в этом его творении во всем своем ослепительном, не тускнеющем с годами великолепии.

Читать "Иосифа" - это как бродить по громадному храму, ослепительно прекрасному снаружи, с четырьмя, так же поражающими соразмерностью и красотой, главными приделами внутри него. Они называются "Иаков и былое", "Детство Иосифа", "Иосиф в Египте" и "Иосиф-Кормилец". Гармоническое великолепие грандиозной постройки наилучшим удобнейшим образом соединяет каждый придел с каждым, так что переходя из одного в другой, читатель движется знакомым любому школьнику сюжетом о "прекрасном Иосифе", ни на гран не отступаещему от библейского оригинала. Однако, суховато-лапидарный отчет об истории Иосифа из Книги "Бытие" живительно обрастает незабываемыми художественными деталями, исполненными гениальной рукой Мастера, одинаково хорошо приспособленной как к возведению монументального купола, так и к полной изящных деталей отделке внутренних покоев. Под последним понимается то скрупулёзное исследование демонов человеческой души, то дотошное изучение психологических мотиваций поступков героев, которое при всей эпичности заданного библейским сюжетом повествования, делает его близко-родственным нам - людям 21-го века. Ведь чувство избранничества и чувство вины, умение прощать и жалеть, предательство и зависть, любовь и преданность, похоть и подлость, когда-то были испытаны человеком впервые, и это "когда-то" волшебным образом ожило под рукой писателя. Поскольку человеческая душа со времен праотцев подверглась не слишком большим изменениям, книга Томаса Манна сокровенна близка нам, его младшим современникам. Глазам вдумчивого читателя она представляется как некий завершенный и совершенный микро-косм, гарантированный залог бессмертия его автора.

Существует мнение (еврейское), что "Иосиф и его братья" - книга вовсе не еврейская, не иудейская, а, порожденная немецко-протестантским духом автора, таковою является и сама. И в этом качестве имеет, мол, массу достоинств, которые рискует проглядеть тот, кто ищет в ней связь с еврейской традицией.

Хотя любой непредвзятый читатель с первого прочтения разглядит в этой книге прекрасную поэму о человечестве, вне какого-либо узконационального, и тем более немецко-протестантского, контекста. Различит и главную тему Мановской тетралогии - "Человек и его месте в мироздании", связующую все четыре книги в единое целое.

Если взять в расчет современные технологии, то визуально-ощутимый фон, сиречь - front-end романа - древнееврейский и древнеегипетский. А вот наиболее важный, сложный и определяющий работу всей системы, back-end - общечеловеческий. Так что, IMHO, автор выступает здесь в роли великого сына человечества, без делений его на эллинов и иудеев.

Чуть переиначив одну из ранних новелл самого Манна, можно так сказать о привязанности (в чем-то даже патологического свойства) некоторых маргинальных придурков, myself including, к "Иосифу" : "Он отдавался книге, терялся в ней, как теряется человек, которому какая-либо книга становится самой важной, единственной - отдельным миром, за пределы которого он и не выглядывает, в который зарывается и погружается, дабы слизать лакомство еще и с последнего слога". Бродский сказал короче: мы читали и впадали в зависимость от прочитанного.

По случаю окончания сего грандиозного проекта Томас Манн сделал в 1944 году доклад. Возможно, мысли, высказанные в нем, о том, что и Богу свойственно развитие "от демонизма властителя пустынного космоса к одухотворенности и святости", и о необходимости взаимного сотрудничества Бога и Человека, покажутся истинно верующему иудею, да и христианину, ересью и профанацией. По-крайней мере, несколько ученых мужей Моисеева Закона под разными предлогами уклонились от моих попыток поговорить с ними об личности и судьбе Иосифа, как она трактуется Манном в его необъятном мидраше. А мне вот, каждая запятая внятна и в четырех манновских книгах об Иосифе, и в докладе, по поводу их окончания.

Вот отрывки из доклада:

Сначала Манн объясняет, как он дошел до жизни такой, в смысле, до библейского сюжета об Иосифе:

"Меня часто спрашивают, почему я, собственно говоря, решил обратиться к этому ни на что не похожему, далекому от современности сюжету и что меня побудило построить на основе библейской легенды об Иосифе Египетском эпически обстоятельный, монументальный цикл романов, которому я отдал так много лет труда. Задающие этот вопрос вряд ли будут удовлетворены, если, отвечая на него, я остановлюсь на внешней, так сказать, анекдотической, стороне дела и расскажу о том, как однажды вечером, в Мюнхене, — с того времени прошло целых пятнадцать лет, — меня почему-то потянуло раскрыть мою старую фамильную Библию, чтобы перечитать в ней эту легенду. Достаточно сказать, что я был восхищен и сразу же начал нащупывать пути и взвешивать возможности, — а нельзя ли преподнести эту захватывающую историю совершенно по-иному, рассказать ее заново, воспользовавшись для этого средствами современной литературы, всеми средствами, которыми она располагает, — начиная с арсенала идей и кончая техническими приемами повествования? Экспериментируя в уме, я почти с самого начала связывал мои поиски с известной традицией: мне вспомнился Гете и то место в его мемуарах «Поэзия и правда», где он рассказывает, как однажды, еще в детстве, он развил историю об Иосифе в пространную импровизированную повесть, которую он продиктовал одному из своих товарищей, но вскоре предал сожжению, так как, на взгляд самого автора, она была еще слишком «бессодержательной». Поясняя, почему он взялся за эту явно преждевременную для подростка задачу, шестидесятилетний Гете говорит: «Как много свежести в этом безыскусственном рассказе; только он кажется чересчур коротким, и появляется искушение изложить его подробнее, дорисовав все детали». Удивительно! Отдавшись моим мечтаниям, я тотчас же вспомнил об этой фразе из «Поэзии и правды»: я знал ее наизусть, мне не надо было ее перечитывать. Она и в самом деле как будто создана для того, чтобы служить эпиграфом к произведению, которое я тогда задумал, — ведь она дает самое простое и самое убедительное объяснение мотивов, побудивших меня взяться за эту задачу. Искушение, которому наивно поддался юный Гете, вознамерившись изложить «во всех подробностях» скупую, как репортаж, легенду из Книги Бытия, — это искушение суждено было испытать и мне, но ко мне оно пришло в том возрасте, когда я мог надеяться, что, разрабатывая сюжет, я сумею извлечь из него и нечто нужное людям, какое-то внутреннее содержание. Но что значит разработать до мелочей изложенное вкратце? Это значит точно описать, претворить в плоть и кровь, придвинуть поближе нечто очень далекое и смутное, так что создается впечатление, будто теперь все это можно видеть воочию и потрогать руками, будто ты наконец раз и навсегда узнал всю правду о том, о чем так долго имел лишь очень приблизительные представления. Я до сих пор помню, как меня позабавили и каким лестным комплиментом мне показались слова моей мюнхенской машинистки, с которыми эта простая женщина вручила мне перепечатанную рукопись «Былого Иакова», первого романа из цикла об Иосифе. «Ну вот, теперь хоть знаешь, как все это было на самом деле!» — сказала она. Это была трогательная фраза, — ведь на самом деле ничего этого не было. Точность и конкретность деталей является здесь лишь обманчивой иллюзией, игрой, созданной искусством, видимостью; здесь пущены в ход все средства языка, психологизации, драматизации действия и даже приемы исторического комментирования, чтобы добиться впечатления реальности и достоверности происходящего..."

Справедливости ради, надо упомянуть, что кроме Гете, был еще и другой представитель общемирового литературного олимпа, которого до глубины души трогала "история Иосифа". Лев Николаевич Толстой писал в Дневнике, что хотел бы облечь в художественную плоть этот гениальный библейский сюжет, но по какой-то причине так и не сделал этого.

А вот другой отрывок из доклада Манна об "Иосифе", там где о сотрудничестве Бога и Человека:

"Ведущий вдаль путь, продвижение вперед, изменение, развитие очень сильно ощущаются в этой книге, вся ее теология связана с развитием и выводится из него, точнее, из ее трактовки присущей Ветхому завету идеи союза между богом и человеком, то есть мысли о том, что богу не обойтись без человека, человеку — без бога и что стремления того и другого к высшим целям переплетаются между собой. Ведь и богу свойственно развитие, он тоже изменяется и идет вперед: от демонизма властителя пустынного космоса к одухотворенности и святости; и подобно тому как он не может пройти этот путь без помощи человеческого разума, так и разум человека не может развиваться без бога. Если бы меня попросили определить, что лично я понимаю под религиозностью, я сказал бы: религиозность — это вдумчивость и послушание; внимание к внутренним изменениям, которые претерпевает мир, к изменчивой картине представлений об истине и справедливости; послушание, которое немедля приспосабливает жизнь и действительность к этим изменениям, к этим новым представлениям и следует таким образом велениям разума. Жить во грехе — значит жить не так, как этого хочет разум, по невнимательности и из непослушания цепляться за устаревшее и отсталое и продолжать жить в этом заблуждении. И каждый раз, когда в книге заходит речь о том, что надо «помнить бога», речь идет о праведном страхе перед этим грехом и безрассудством. Эта «забота о боге» живет в моем романе повсюду: на пастбищах Ханаанских и на престоле Египетского царства. «Думать о боге» — значит не только стараться «выдумать» его, определить, что он такое, познать его, это прежде всего значит думать о том, чтобы выполнить его волю, с которой должны гармонировать наши помыслы, не упустить сделать то, чему пришла пора свершиться, чему уже пробил срок на часах истории, чего требует эон. Кто «заботится о боге», тот озабочен мыслью: не продолжает ли он считать правильным и справедливым то, что некогда действительно было истиной, но перестало быть ею, не живет ли он по этим, ставшим анахронизмом канонам; «заботы о боге» — это благочестивое смирение, уменье распознать дурное, устаревшее, все то, из чего человек уже внутренне вырос, что стало нестерпимым, невыносимым, или, на языке Израиля, «скверной». «Заботиться о боге» — значит всеми силами своей души внимать велениям мирового разума, прислушиваться к новой истине и необходимости, и отсюда вытекает особое, религиозное понятие о глупости: глупости перед богом, которая не ведает этой заботы или же пытается отдать ей дань, но делает это так неуклюже, как родители Потифара, ставшие супругами брат и сестра, приносящие в жертву Свету детородную способность своего сына. Глупцом перед богом оказывается и Лаван, все еще верящий в то, что долг повелевает ему заколоть своего маленького сына и похоронить его под фундаментом дома, что некогда считалось делом весьма благочестивым, но теперь уже не считается признаком благочестия. Первоначально люди знали только один вид жертвоприношения — приношение в жертву человека. Когда же наступил момент, в который человеческие жертвы стали считаться «скверной» и глупостью? Книга Бытия фиксирует этот момент в рассказе об Аврааме, который отказался заклать сына своего Исаака, заменив человеческую жертву животным. Здесь мы видим человека, уже настолько далеко ушедшего в познании бога, что он расстается с отжившим обычаем, выполняя волю божества, которое стремится приподнять — и уже приподняло нас — над подобными предрассудками. Благочестие — это своего рода мудрость: мудрость перед богом".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments