Соня Тучинская (tuchiki) wrote,
Соня Тучинская
tuchiki

"Беспробудное детство" Эдуарда Бормашенко - начало, написанное после конца

Если вы любите тексты Бормашенко, как люблю их я, читайте в израильском "22" "Беспробудное детство" Бормашенко.

Это первая часть - с малолетства и до времени окончания Университета - его прекрасной автобиографической прозы "Сухой остаток". К сожалению, этот "зачин" не вошел в его книгу, так как был написан позже второй части автобиографии, то есть, после издания книги, куда эта вторая часть, помимо прочего разного, вошла.

В том, что этот текст есть ничто иное как проза, можно убедиться взяв навскидку любой отрывок.
Ну, хоть бы вот этот - о маме. Миллион раз мы читали об "аидише маме". Но эту маму, бормашенковскую, ни с кем не спутаешь. Воспомнена она пронзительно и нежно, но без грана тех розовых соплей, которыми так грешат подобного рода воспоминания... А вместе с неповторимым обликом мамы воссоздаются (просто по дороге) уникальные приметы харьковской жизни 60-х, 70-х, 80-х годов.

Или прелестнейшее описание "первых любовей". Так об этой деликатнейшей материи может говорить только литератор. "Удостоверения' на это звание после "Беспробудного Детства" Эдуарду Бормашенко не требуется.

Целиком "Беспробудное детство" читать в "22" - http://club.berkovich-zametki.com/?p=14012

--------------------------------------------
Выборочно из главы "Мама":

Мама – миниатюрна, изящна; глаза ее, даже очень уставшие, светятся сухим светом. Космос нашей семьи – не Лапласова машина, а живой организм. Мама - его неровно пульсирующее сердце, бьющееся для меня и папы. Когда папа с ней разведется, а я стану религиозен, сердце остановится. Мама много курит и пьет чернейший кофе. Она учит математике медсестер, сельских, круглолицых девчонок, приехавших в Харьков за счастьем.

Счастье в их представлении выглядит так: получить диплом медсестры и выйти замуж за лейтенанта. В Харькове – десяток военных училищ, набитых крепкими, деревенскими же самцами, усердно поливающими Шипром красные, еще гладкие шеи. Если мечты сбываются, и жар-птица схвачена за хвост, мамина ученица, уже беременная, отгуливает заполошную свадьбу и уезжает с лейтенантом на "точку" в Сибирь или в Среднюю Азию. На "точке" - сотня солдат и дюжина офицеров, осточертевших друг другу до крапивницы. Там лейтенант спивается, а медсестра подвергается перекрестному опылению форменными и бесформенными особями и особистами.

Нетраченные цивилизацией, крепенькие девочки бежали от сенсорного голода и идиотизма сельской жизни в Харьков. Барышень селят в общежитии, разлегшемся на верхних этажах училища; в нижних – аудитории, в них - скелеты и желтые, пыльные плакаты, живописующие разделку человечины. В мамином кабинете – проволочные кубы и пирамиды. Мама сделала их сама.

Город и общежитие за считанные месяцы мочалили розовощеких хохлушек, обрушив на их головушки премудрости геометрии Погорелова, учебника анатомии и храма Каджухаро, стирая из сознания сестричек и ответ на главный вопрос "почему нельзя?" и сам вопрос. Вульгарно размалеванные дрянной косметикой барышни споро утрачивали человеческий облик, ибо человек это существо, знающее, что чего-то нельзя.

Но им и везет. Они встретили маму. Мама возится с ними, как со щенятами, учит не похабно одеваться по-городскому и стирать нижнее белье, упорно запихиваемое под общежитейские матрасы, устраивает им викторины и КВНы, печет на дни рождения пироги и принимает сердечные исповеди. Сестрички ее обожают и побаиваются. Страх и обожание охотно образуют гармоничный, прочный симбиоз.

Сестер милосердия заставляют носить белые накрахмаленные халаты и ортодоксальные косынки. В убеленных коридорах медучилища и летом – зима, проталкиваясь к маминому кабинету, прокладываешь лыжню. С высоты моего мелкого роста круто- и белобокие сестрички глядятся чесночными головками...

Возвращаясь с работы, мама надраивает квартиру так, что пятнышко на кухонной клеенке раздражает и велит его немедленно и суетливо затереть. Нежилым порядком мама укрывается от хаоса, разбойничающего за порогом и рвущегося в дом; но это – слабая защита. Мама упорно пытается приучить меня к опрятности. Безуспешно. Я – неряшлив и неизящен. И таким останусь навсегда. Я начинаю придирчиво следить за своей внешностью, когда это перестают делать другие....

Мама – необычайно музыкальна. По вечерам изредка садится за немецкое пианино – "Шредер"- единственный предмет роскоши в нашей квартире. У мамы абсолютный слух, и она легко подбирает мелодии без нот. Под нами расположилось семейство Волковых. Алик – профессиональный пианист и часами разучивает на рояле концертные программы, неутомимо, неумолимо и непреложно спотыкаясь десятки раз на одном и том же месте. Мама не выдерживает и сбегает по лестнице к Волковым: Алик, ну как же ты не слышишь? Это же не может так звучать, а надо вот эдак…

По вечерам мама замирает с сигаретой в руке, устремив взгляд перед собой, разглядывая свою, лишь ей доступную тьму.

Из других глав:

Мы с Катей сидим за одной партой, и она невзначай касается меня рукавом или ножкой. В этот момент приподнимаются на цыпочки и теряют четкие очертания: доска, залепленная козявками логарифмов, учительница, гневно проповедующая классу математическую премудрость, и портрет сердитого Лобачевского. Мне приоткрывается тайна мира, заслоняющая его невостребованную осмысленность.

Катя читает мне стихи замордованных и потому не прощенных советской властью Мандельштама, Пастернака, Цветаевой. Мир сгущается и напружинивается между Катиными голосовыми связками и моими барабанными перепонками. Отар Иоселиани говорил, что из всех видов контакта между людьми: прикосновения, взгляда, речи, слово – самое грубое. Я думаю, что это не совсем точно; самое проникающее и опасное, ибо нестираемое, это - так. Катя и сама пишет даровитые стихи:

Забавник, песенник, мечтатель,

Сухие кисти длинных рук –

Моих приятелей приятель,

Все повидаться недосуг.



Мы чаю крепкого заварим

Свечу оплывшую зажжем

На кухне маленькой и старой

Беседу мерно поведем



Прозрачно догорает лето.

Перебираем просто так

Работу, музыку, поэтов,

Друзей, погоду и собак.



Грустить мы будем и смеяться,

Да все нам как-то недосуг…

И только изредка мне снятся

Сухие кисти длинных рук.

Это - про меня. "Сухие кисти длинных рук" – точно и хорошо.

Я ношу за Катей портфель и провожаю к колченогой избушке, сбитой из деревоплиты на поселке Герцена. Катин отец - художник, мы смотрим альбомы экспрессионистов. Любовь у нас не сложится. Катя предпочтет яркого, сероглазого атлета из видной диссидентской семьи. Сейчас мы живем в Израиле в десятке километров друг от друга. Чай завариваем редко и при встречах едва узнаем друг друга....

Для того чтобы заполировать мою математику, папа отдает меня на лето в учение другу юности Марку Перельману. Марк подсаживает меня в пару к Ире Эйстрах, поступающей на мехмат. Ира смышлена, остроумна, у нее остренький подбородок и нетравоядная улыбка лисички-сестрички. Она играет на гитаре, поет и пишет стихи, прошитые талантливыми строками. Я обречен. По дороге с урока я бегаю вокруг Иры большими кругами, как овчарка колли вокруг вверенных ей баранов, травлю анекдоты, каламбурю и сочиняю буриме. Я влюблен, Ире хочется замуж.

Я поступаю с первого экзамена, Иру проваливают, и она оказывается на вечернем отделении. Мы почти не расстаемся. Физфак меня интересует очень мало. Тем более, что первого сентября в деканате объявляют: вместо занятий первокурсники отправятся в колхоз, к черту на рога, в село Соколово. Приезжаем в Соколово в дождливый сентябрьский день. Посреди чиста поля - барак. Вокруг барака бегают заросшие грязью, поджарые четвероногие. Знакомимся с бригадиром Васей Процыком, кепкастым дядькой, неопределимого по морщинистому лицу возраста. Я любопытствую: "Василий Дмитриевич, а почему у вас собаки такие тощие?" - "Это – свиньи", - равнодушно отвечает Процык.

Захожу в барак. Там уже расположились физфаковцы, приехавшие неделею раньше нас. Кто-то дергает гитарные струны, кто-то слушает транзистор, в углу тискают попискивающую девицу. Посреди этого переливающегося звуками и насыщенного запахами, сдавленного бараком пространства, на кровати с панцирной сеткой сидит невысокий, бледный юноша и спокойно, без тени рисовки читает "Алгебру" Ван-дер-Вардена. Не всякая ученая птица долетит до середины этой книги и в кабинетной тиши, а тут вот, под тренькание гитары и воркование барышни сидит себе человек и сектантски просветленно и отрешенно читает Ван-дер-Вардена. В прежней жизни я таких индивидов не встречал. Его зовут Миша Креславский. Он пишет стихи, в которых органично поселяется отмененный большевиками Бог:

…И сотворил я Божий храм,

Из самой сокровенной сути,

Из этой духа зыбкой ртути,

Дабы творить молитвы там.


Чтоб утром душу возвышать

Пред многотрудными делами,

Чтобы молитвой вечерами

Закат усталый провожать.


В нем в час полуденный для битвы

Я силы грозные черпал

И полночью, в бреду молитвы

Я страстно бога призывал.


В мой храм порой являлся Бог

И осквернял его, как мог.

И где советский интеллигентный юноша мог так интимно познакомиться с Богом? Уму непостижимо. С того самого барачного знакомства нас связывает вязкие, непрозрачные отношения. Когда я разведусь с Ирой Эйстрах, Миша почти без зазора на ней женится, по-моему, не будучи ни капельки влюбленным. Можно потревожить тень старика Фрейда и по желанию развести тонкую или грубую психологию, но все участники этой драмульки живы, и я скромно прижимаю на клавиатуре точку.

Мы работали на колхозном току до невозможности к вечеру растянуться на койке. На вопрос о бане Процык отвечал: "в субботу – баня". Телефон в Соколово был только в правлении колхоза. Единственное развлечение – вечерние танцульки. Переминавшиеся сельские девушки, недоехавшие до медучилиша, были жалки потугами на городской, обольстительный жанр; на лицах парней кисла неспешная, настоенная, холопская злоба, прорывавшаяся, как чирей, непременным мордобоем, венчавшим культурное мероприятие.

В Соколово ко мне приехала Ира и привезла с собой легко ступающую за ней по жизни удачу. Она всегда вытягивала на экзаменах единственный билет, на который знала ответ. В тот же день нас всех досрочно отпустили в Харьков. Начался первый семестр. Я сдаю сессию на пятерки, но учусь дурно, бесстрастно. Мне интересна Ира, а не механика и аналитическая геометрия. На лекциях я жду момента, когда можно будет рвануть к телефону-автомату и набрать ее домашний номер. Главная задача дня – наменять побольше двухкопеечных монет, ухающих в утробу телефона.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments