Соня Тучинская (tuchiki) wrote,
Соня Тучинская
tuchiki

Памяти Чака

yung.chuckПрошлой ночью не стало Чака.Chuk_1

Того самого, который вместе с Герценом, сам того не подозревая, вдохновил меня на рассказ о них обоих. Мы никогда не были закадычными друзьями, но также никогда нельзя мне будет забыть его. И всем, кто знал его, наверное, тоже. Не то, что - нельзя, а невозможно. Потому, что таких как он не бывает.

Очень страшно произнести сейчас любое расхожее, а значит пошлое слово, когда он уже не сможет высмеять тебя за это...Ведь я сама послала ему когда-то так восхитившее его набоковское "Пошлость и пошляки".

И, вообще, некрологи я писать не умею. Поэтому воспомню о нем беспафосно. Просто, как бог на душу положит. Наверное для того, чтобы в последний раз дотронуться до него живого.

Раз в год Чак "бросал" в свою честь русскую деньрожденческую парти. Гуляли на этой странноватой сходке его великовозрастные ученики из класса продвинутого английского. Этот класс он, как волонтер вел раз в неделю при джуйке (еврейском общинном центре) Walnut Creek'a. Ходили туда самые разные люди, включая и тех, кто работает синхронными переводчиками. Ходили в основном не из-за английского. Ходили "на Чака". Хотя он время от времени делал немыслимые вещи: когда они отвлекались на болтовню друг с другом, орал бранно на своих учеников во всю глотку, а самых злостных нарушителей даже изгонял из класса. Потом, правда, сам бежал за ними, извинялся. Вообще-то это был не класс, а чистый паноптикум. Паноптикум проходил по четвергам. Там, к примеру, коллективно переводили с русского на английский одесские рассказы Бабеля. Когда однажды класс дошел до места "- Что сказать тете Хане за облаву. - Скажи: Беня знает за облаву....", Чак сказал: тут у Бабеля ошибка одинаковая два раза. Надо говорить - "об облаве". В классе сдавленно захихикали. Почему эта ничтожная грамматическая поправка вызвала такое оживление среди учащихся, он так и не понял, но не остановился и сказал:
- А у меня тоже есть тетя и ее тоже зовут Хана. Но моя тетя Хана живет в Чикаго.
Тут уже весь класс дружно зашелся. А он потребовал, чтобы ему на английском объяснили, что смешного он сказал.

Вот в это самое Чикаго и забирают его родственники, чтобы похоронить там, в городе, где он родился. Похоронить в саване, с раввином и Кадишем, все как полагается по еврейскому погребальному обряду.

Наверное, ему это было бы все равно. Он был страшный безбожник. И даже, пожалуй, почти не еврей по самоидентификации. Смеялся все время над моей "militant love for Israel", воинственной любовью к Израилю, как он говорил. Довод такой у него был, который он часто повторял: чтобы "они" оставили Израиль в покое "we have to kill them all". Но это невозможно по тысяче причин. Поэтому проблема не имеет решения и чтоб его не вовлекали в эти пустые разговоры.

Началось все в июне.
Позвонила тогда одной свой знакомой, которая продолжала ходить в английский класс Чака. Хотела пригласить ее и Чака в гости. А она меня опережает страшным известием: У Чака рак, метастазы в легких и он все знает. А я сама знаю, что у него есть пистолет дома. И, думаю, что он такой "певчий дрозд", который хоть и плотоядно любит жизнь, на бесполезные мучения не пойдет. А так как Его он не боится, самоубиться для него не грех никакой...

Но, слава тебе господи, ошиблась я в этом.

Были в Беркли, у Чака. Четвертая стадия. Врачи решали с ним бесконечно долго. Лечить вроде поздно, но все равно будут мучить, вливать отраву в него. Но он, кажется, еще во что-то верит. Счастье, что рядом с ним русская женщина, самоотверженная и жалостливая. Похудел ужасно. Рубашка в вороте стала так велика, что воротник ходит свободно вокруг исхудалой шеи. Говорит тихо, но иногда вдруг захохочет по-прежнему. Улыбка та же - детская, обворожительная. И от того, что улыбка не изменилась, страшно почему-то делается...Вдруг ему понадобилось выйти. Выбираясь из-за стола, щеголяет русской пословицей, как когда-то в классе английского: "иду туда, куда сам царь пешком ходил." И от этого тоже почему-то страшно. Со спины ужасно больно смотреть. Тапочки без задников, и не идет, а плетется, по-стариковски. А еще недавно не догнать было, так быстро мерил тротуар своими огромными ножищами...
Там были и другие "русские " из его класса. Все принесли еду, которую он любит. Он еще ел тогда.
Потом он мне тихо сказал по-русски: правду мне скажи - сильно я изменился?
Я горячо зашептала: нет, нет, ты такой же, только бледный немножко.
Он говорит: у меня стало отвратительное тело.
И видно, что именно это ужасает его больше всего. В его года... В виду близкого конца...Непостижимо...Вернее, очень даже постижимо...
Спрашиваю, хочет ли он чтобы я попросила своих верующих друзей упоминать его имя в молитве о выздоровлении болящих. Неожиданно говорит: да, пожалуйста, пусть молятся, не помешает. Спрашиваю имя матери, которое нужно для молитвы. Три раза отвечает: Сильвия.
Я говорю: Сильвия не работает. Дай еврейское имя. С неохотой: Ципа-Лея.
А твое, говорю, еврейское имя какое. - Чарлз. Через секунду с еще большей неохотой - Хаим.

Ну, короче, до спазм его жалко. И не жалко даже. А как бы наполняешься его ужасом в ожидании "этого", и, вообще, того, к чему с момента рождения приговорен каждый из нас. Когда-то я рассказывала ему об "арзамасском ужасе" молодого Толстого. Но он, конечно, забыл. Сейчас у него свой "арзамасский ужас". Неистрибымый, животный страх не только неминуeмой, а для него уже близко неминуемой смерти, который сама вдруг ощутила так явственно, как никогда в жизни.

Сегодня слушала то, что он любил. А любил он невиданные для американца, пусть даже и русиста, вещи. Украинские народные песни, к примеру. "Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная!" прислал мне, помнится, в трех разных исполнениях. Обожал, как жанр, русский городской романс, особенно в исполнении Анастасии Вяльцевой. Говорил - "это так трогает душу". Русскую авторскую песню любил и знал лучше многих из нас "Глухари на токовище бьются грудью до крови" - напевал, понимая значение каждого из этих чудовищных для иностранца слов. Но особенно любил Вадима Егорова. Сразу различил другой уровень поэзии, выше, чем у остальных. Забавно, но ни одна из его подруг - а они все были русские женщины - не разделяли этих его привязанностей и на домашние концерты русских бардов с ним не ходили. По-крайней мере, в те редкие разы, когда я посещала эти тусовки, я видела его там в гордом одиночестве.

Он пренебрегал зелеными салатами, любил стейки и пюре, взбитое на сливочном масле, и никогда не ходил в фитнес клуб. Живота у него при этом, опять-таки, невиданном для жителя Северной Калифорнии образе жизни, не было. Еще он курил какие-то особые сигареты без фильтра...А еще, когда в статье попадались сложные места, и мне лень было копаться с переводом, я всегда писала ему, и он сразу догадывался, почему я не понимаю это место. Ведь он с молодости жил в двух мирах, английском и русском.

Была у него такая - сегодня она кажется милейшей - повадка. На любой вечеринке он безошибочно выхватывал глазами самую молодую и привлекательную из участниц и начинал как павлин медленно кружить вокруг нее, постепенно распуская свое ошеломительное для новичков филологическое оперенье. И надо было видеть КАК он это делал. Если бы все мужчины были способны идти верной дорогой Чака! Не сомневаясь в прямом воздействии своей чарующей улыбки в сочетании с милейшим акцентом, он читал наизусть ей, только ей одной хрестоматийно известные русские стихи. Например, письмо Татьяны к Онегину. Если объект не выказывал ожидаемой степени восторга, он смотрел на него (объект) сверху (а с его ростом он на всех женщин смотрел свысока) и медленно по слогам говорил: "Я - к - Вам - пишу", а не "Я Вам пишу." Не все дамы были достаточно на высоте, чтобы оценить его педантичную верность Пушкину. И тогда он был вынужден обращать их особое внимание на это.

У нас он в последний раз был весной, незадолго до начала той страшной беды...Подошел к компьютеру и заставил всех гостей прослушать "По Муромской дороге" Руслановой. Это было его последнее увлечение. Потом выпил кальвадоса, больше, чем ему полагалось, и захмелев, куражился совершенно очаровательно. Одна гостья взяла в руки гитару и он ей стал кричать "Мурку, Мурку давай", и когда она ему "урезала" Мурку, мотал в такт головой и был совершенно счастлив.

Его любимый Бунин когда-то сказал: "Беспощаден кто-то к человеку". Есть люди такого немыслимого обаяния и милости, что кажется, что с ними не может случиться то, что случается со всеми. Что этот беспощадный рок их обойдет. Вот он был из этого немногочисленного племени. Поэтому так дико, нелепо и страшно писать о нем в прошедшем времени. Несколько раз сбивалась на настоящее, пока писала. Перечитав, исправила на это непоправимое - БЫЛ.

Я не знаю, ставил ли он стихи Бунина так же высоко, как его прозу. Не успела спросить. Но почти уверена, что вот эти строчки "тронули бы его душу",  бесконечно отзывчивую на все прекрасное в этом мире.

Настанет день — исчезну я,
А в этой комнате пустой
Все то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой.

И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку —
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.

И так же будет неба дно
Смотреть в открытое окно
И море ровной синевой
Манить в простор пустынный свой.

Да будет его душа навечно связана с жизнью!
ברוך דיין האמת!


---------------------------
P.S.

Когда-то я написала ему на рожденье "либретто для голоса солиста с хором". Называлось "Мистерия Про Чака, Русиста и Человека". Пусть останется здесь, под этим постом его памяти. Он тогда сразу опознал двух моих великих "соавторов", Гете и Пастернака. Либретто было оформлено как старинный свиток с добавлением изысканных гравюр 18-го века чрезвычайно фривольного содержания Помнится, Чак остался этим подарком доволен. Рассматривая гравюры долго и сладко хохотал.

Чак:

Я итальянским овладел,
И над немецким я корпел,
Юриспунденцию долбил,
И вот я Русский изучил.

Однако я при этом всем был и остался дураком.

В магистрах, в докторах хожу
И за нос много лет вожу
Учеников своих российских
Уча их молвить по-английски.

Но счастье это дать не может,
И этот вывод сердце гложет.

О месяц, ты меня привык
Встречать средь словарей и книг
В ночных моих трудах, без сна
В углу у этого окна.

О, если бы ты с этих пор
встречал меня на высях гор,
Где девушки со мной в тумане
Играют в прятки на поляне!
С прекраснейшей, у входа в грот
Я б смыл учености налет!

1 –ый Хор учеников

Чак наш, из Беркли,
Там, за горами,
Пусть он в обители
За облаками,
Имя учителя -
С учениками.
Выстоим преданно
Все превращенья.
Нам заповедано
Чака ученье.

2-ой Хор Учеников

Чак народился 5-го мая,
Всем нам удача и оправданье,
Визбор пусть славит,
Шаов проснется,
И Окуджава пусть песней прольется.

Девушки пойте, в танце кружите,
В сердце девичьем любовь пробудите,
К Чаку, к талантам его, и уменьям
К голосу, носу, ушам и к твореньям
Духа его. Он высок и прекрасен - Дух этот.

Славьте же, славьте, пойте Оссану.

Всем вам ответит на ласку он разом:
Он на немецком, английском и русском,
На итальянском и на французском,
Вас пригласит он, девушек милых, в Класс,
В Валнут Крик.
Нас же выкинет, сирых.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments