Соня Тучинская (tuchiki) wrote,
Соня Тучинская
tuchiki

Шмуэл Мушник - Хранитель Хеврона (часть первая)

Опубликовано (иллюстрированный отрывок) в Лехаим, июль 2014 и полностью "Чайка", ноябрь, 2015



Mushnik_david

Праотцы мира, возлюбленные Всевышнего,
как можете вы отдыхать в ваших могилах когда мы,
надеющиеся, истощены и нет нам покоя?…
(Из сборника молитв «Анейну»)


Мое знакомство с этим человеком произошло, как и все лучшее в жизни, почти случайно.*

В ту далекую уже осень, потеряв очередную постылую работу, с горя, а, скорее, на радостях решила я устроить себе "израильские каникулы". Не куцый американский отпуск в полторы недели, а роскошный каникулярный рай длиною в нескончаемо долгий месяц. Те, ради кого я регулярно наезжаю в Израиль, удобно и равномерно раскиданы у меня по всей стране "от финских хладных скал до пламенной Колхиды...", что в Израиле примерно соответствует пространству от Хайфы до Арада. Я колесила по Стране на автобусе, где на конечных остановках меня встречали друзья и ласково вели в свои кондо, виллы и студии для сладостных ночных бдений за уставленными яствами столами. Так прошло две недели. После этого были безмятежно-короткие стоянки, как в скромном кибуце неподалеку от сирийской границы, так и в белоснежных отелях на берегу каждого из трех израильских морей. Друзья отогрели мою заиндевевшую на чужбине душу, израильское солнце выжгло до негритянской синевы тело - программа минимум была выполнена, а месяц все не кончался. Я уже было собралась вослед невзыскательным российским туристам потратить оставшиеся дни на те самые экскурсии, которыми с высокомерием, свойственным самим израильтянам, давно уж пренебрегала, как в случайном разговоре вдруг возникло это имя - Шмуэл Мушник. Как ни странно, имя это было мне знакомо.

Дело в том, что буквально накануне моего отъезда на одном из израильских сайтов, с которым я тогда тесно сотрудничала, появилась одна прелюбопытнейшая заметка. В ней доказательно, зло и остроумно высмеивались мотивы сооружаемой Израилем «Великой Еврейской Стены». Текст был сработан в блистательном «раблезианском» стиле и поражал таким абсолютным владением «великим и могучим», что в авторе невольно угадывалась "столичная штучка", талантливый журналист или политолог, при этом - недавний репатриант из России. На последнее обстоятельство указывало уже само название - "Надувной Забор", в котором лукаво обыгрывалось двойное значение прилагательного "надувной". У эмигрантов, долго живущих в чужой языковой среде такие находки почти не случаются. Убеждения автора о бесполезности для евреев этого псевдо, как он полагал, защитного сооружения я не разделяла. Однако, из чистого любопытства, которое издавна испытываю ко всем хорошо пишущим на кириллице, не поленилась ввести в русский поисковик имя автора и поняла, что ошиблась в каждом из своих предположений.

Шмуэл Мушник оказался никаким не журналистом и уж точно, не новым репатриантом. На тот момент, о котором идет речь, он уже почти тридцать лет жил в Израиле. И не просто в Израиле, а в Хевроне. И не просто в Хевроне, а в здании легендарной больницы "Бейт Хадаса". И даже не просто в здании, а в квартире того самого аптекаря, который стал первой жертвой страшного еврейского погрома 1929-го года. Накануне приезда в Израиль я прочла "Мой Хеврон" Бен-Циона Тавгера, отчего все как один еврейские жители этого города враз приобрели в моих глазах неколебимый статус бескорыстных героев-подвижников. Но даже среди таких, по определению неординарных людей, Мушник поражал уникальной широтой и разнообразием дарований: художник, фотограф, географ, историк, краевед, гид. В совершенстве владеет тремя языками и может вести экскурсии соответственно на иврите, русском и английском. А кроме того он - создатель и хранитель Музея Истории Хеврона ("Музей Погрома"), а еще - автор уникального труда "Очерки о Земле Израиля", привязывающего сегодняшнюю топографию Страны к "наделам" древнего Израиля. Его картины и фотографии несли отпечаток яркой и обаятельно неупорядоченной личности, что я  безошибочно почуяла еще по прочтении "Надувного Забора".

По-английски таких людей называют shaggy - лохматые. Надеюсь, не требует разъяснений тот факт, что обладатель сверкающей лысины может вполне себе быть "лохматым", в то время, как другому пышная шевелюра ничуть не мешает оставаться скучным добропорядочным обывателем. По статичным фото судить трудно, но то, что он был рыжий и в бороде и, что со всех фотографий смотрел каким-то особенным сосредоточенно-хмурым взглядом - оправдывало почетное звание, которое за ним закрепилось - Хевронский Ван-Гог.

...Легко догадаться, что как только я сообразила, о каком именно Мушнике идет речь, намеченная было пробежка по Иерусалиму - "Городу трех религий" в составе пестрой толпы экскурсантов была без сожаления отменена. А вместо этого был добыт телефон Мушника, чтобы договориться о частной экскурсии по Иерусалиму.

В конце короткого телефонного разговора зачем-то спросила, а не страшно ли ему жить в арабском Хевроне.
- Нет такого арабского города - Хеврон. К вашему сведению, я живу в еврейском городе Хеврон, - сухо и веско отчеканил он, не скрывая своего раздражения бестактной нелепостью вопроса.
- Кстати, я обязан предупредить. Если в числе прочего Вас интересуют в Иерусалиме и христианские святыни - я вам не подойду.
- Вы мне уже подходите - уверенно сказала я и договорилась о времени, месте и цене. Уверенность моя зиждилась на знании того факта,  что люди, добившиеся истинных высот в своем деле, никогда не подделываются под вкусы клиентов.
- Возьмите с собой сменную обувь.
- Зачем?
- Узнаете позже. И, кстати, запишите номер моего бродячего телефона.

"Бродячий телефон" - мгновенный укол радости. Не уверена, что кому-нибудь еще, хоть даже и в Москве, пришло бы в голову назвать так свой мобильник. А ему, в 15 лет навсегда ее покинувшему - пришло.

...Высокий, интеллигентски сутулый, неулыбчивый, в вязанной кипе и рыжей бороде и, кажется, (за толстыми стеклами очков не поймешь) - зеленоглазый, как им рыжим и полагается. Видавшая виды ковбойка, на ремне - кобура (поселенец!), за спиной - огромный рюкзак. Общее впечатление - смешанное. По всем признакам - "интеллигент собачий", и вместе с тем - мужик, защитник... Вначале он меня немного разочаровал. Говорит сухо, бесстрастно. Пришепетывает куда-то в бороду, трудно отделить одно слово от другого. И курит, чудовищно много курит. Иногда в непрерывном цикле, запаливая одну сигарету от другой, от чего даже мне, человеку курящему, делается тревожно на душе.

Иерусалим

Незабываемый день, проведенный с ним в Иерусалиме, помню очень ярко, но не подряд, а отдельными фрагментами. Не фильм, а лишь кадры из него.

Вот мы стоим на смотровой площадке в Городе Давида в восточном Иерусалиме. На противоположной стороне Кидрона - арабская деревня, где посреди домов с плоскими крышами хорошо видна черная скала. Указывая на отчетливо зияющие в ней дыры, говорит медленно, понимая, что сейчас сразит меня наповал:
- Это захоронения времен Первого Храма. В скальных отверстиях сохранились могилы министров иудейского царства 9-го века до н.э.  Ошеломление мое так велико, что превосходит ожидаемое. Как бы подзаряжаясь чужим восторгом, рассказывает о погребальном обряде у древних евреев. Говорит негромко, и как будто бы даже "без выражения", но говорит так, что я - единственный его слушатель слегка задыхаюсь от ужаса перед ожившей древностью тех невозможных своей почти трех тысячeлетней давностью событий.

Память у него неправдоподобная, и извлекаемые из нее сводки археологических отчетов непринужденно и к месту перемежаются стихами ТАНАХа. С главного предмета искусно, то есть незаметно для слушателя, отвлекается на другие, смежные, и я узнаю, почему тело умершего еврея предают земле в течение 24-рех часов, и отчего на еврейские могилы несут камни, а не цветы, и зачем сокрыто от нас место погребения Моисея. И вот мне уже кажется, что произношение у него дивное, а таинственного происхождения акцент, только добавляет прелести его негромкой речи. Скорее, даже не акцент, а просто интонационно он говорит по-русски немного чужестранно. Уехал из России давным-давно, еще подростком и с тех пор овладел еще двумя языками, живет в ивритской среде - что же тут удивляться.

"А это Еврейский жилой комплекс в Восточном Иерусалиме, Маале а-Зейтим - Холм Олив", - говорит он, указывая рукой на несколько зданий, обнесенных стеной.

"Расскажите", - прошу я и слышу удивительную историю.
Об американском богаче, сионисте, друге Израиля - Ирвинге Московиче, который в 1990 году выкупил этот кусок иерусалимской земли в арабском районе Восточного Иерусалима под жилье для евреев.
О почти неодолимых препонах чинимых правительствaми Израиля и Америки, чтоб не дать ему начать это строительство.
О тех молодых еврейских семьях со всего света, которые стали жителями этих четырех домов, возведенных вопреки трусливой чиновничьей воле. Для ребятишек там есть только одно место для игр - прямоугольник двора, окруженный по периметру высоким бетонным забором. Нет там, как для детей поселенцев Иудеи и Самарии, и еврейских школ, и поэтому школьников  каждый день возят в Старый Город. Нет безопасных супермаркетов и общественного транспорта. За продуктами они ездят на машине раз в неделю, а если продукты кончаются, одалживают друг у друга, потому, что любая такая вылазка опасна. При этих словах на моей "говорящей" физиономии отражается плохо скрываемый ужас за судьбу отважных жителей Холма Олив.

- Боже праведный, как они решились здесь жить? - спрашиваю я, -  ведь это опаснее, чем в самом крошечном поселении в Самарии. Там эта опасность хоть на каком-то, но расстоянии. А здесь - прямо за порогом.

- Вы знаете, не надо их жалеть. Могу вас заверить, что они счастливы ничуть не меньше вашего. Из окон своих домов они видят Храмовую Гору. А из "вашего окошка" вы что видите - Макдональдс? - спрашивает он, иронически улыбаясь и продолжая разъяснять мне, бестолковой, зачем еврейская молодежь селится в Восточном Иерусалиме.

- Понимаете ли, они уверены, что только так, еврейским присутствием можно сделать Иерусалим еврейским, единым и неделимым. На том месте, где живет еврейская семья, не поселится никакой мохамед и не так просто будет провести разделительную черту.

Я слушаю его, и, быть может, впервые в жизни знаменитые слова 136-го Псалма "Если забуду тебя, Иерусалим..." наполняются для меня своим первоначальным смыслом.

Начинаю было лепетать что-то про исчезающий еврейский идеализм, который, на самом деле, еще жив, но слова застревают у меня в горле под насмешливым взглядом  Шмуэля Мушника. Что он, житель Хеврона, может думать о таких как я, время от времени наезжающих в Израиль в качестве беспечных туристов?
Он не знает, что это - моя болевая точка, вечная и неизбывная вина перед сыном, которого когда-то второпях, не понимая судьбоносности выбора, увезла не в Израиль, а в другую, чужую страну. Тогда это решение казалось необыкновенно практичным и дальновидным, хотя сегодня  не выходит списать его ни  на что другое кроме обывательского малодушия. Но какое отношение эти "разговоры на лестнице" имеют к герою моего очерка? Ровным счетом никакого.
Лучше я расскажу, как в тот жаркий осенний день мне довелось побывать в одном совершенно удивительном и даже по меркам Иерусалима небывалом месте. Мушник повел меня в тоннель Хизкиягу в Городе Давида, по пути излагая длинную и запутанную историю его создания. Чтобы понимать дальнейшее нужно знать хотя бы последнюю часть этой "водопроводной" саги.
Итак, при царе Хизкиягу - царе Дома Давида - в 8-ом веке до нашей эры под стенами города был пробит в скале узкий тоннель. В 4-й Книге царств об этом сказано так: «он сделал пруд и водопровод и провел воду в город». И вот по этому древнему полукилометровому водопроводу мы, спустившись по длинной лестнице, и собирались пройти. Мушник извлекает из рюкзака два налобных шахтерских фонарика, один из которых был любезно припасен для меня. Он идет впереди по щиколотку в холодной воде, я - почти по колено, путаясь в мгновенно отяжелевшей от воды юбке и поняв, наконец, зачем нужна сменная обувь. Проход был необычайно узкий.  В некоторых местах мы почти касались локтями его древних стен. "Толстяков сюда пускать нельзя - застрянут, - подумала я тогда поверх самых возвышенных мыслей.

Оказалось, что прорубался тоннель с двух сторон, пока не встретились посередине две бригады иерусалимских каменщиков, чему сохранилось неопровержимое письменное свидетельство. Каменному медальону об окончании работ в тоннеле 2700 лет. На древнем медальоне, который 100 лет назад нашли в тоннеле играющие дети, сказано следующее:
"Такова история тоннеля. Когда поднимали каменщики топоры один против другого и осталось прорубить еще три локтя, услышали голоса друг друга, ибо была трещина в скале и справа, и слева. И вскоре топор ударился о топор".

Представляю, какой пир за счет царской казны закатили в честь этой подземной встречи. Или, может быть, еврейские мужики-строители сами скинулись, дабы достойно отпраздновать это чудесное событие.

А в том, что здесь не обошлось без чуда, никакого сомнения быть не может:
До сих пор никто не может постичь, как без малого три тысячи лет назад, двум наугад идущим навстречу бригадам, при полном отсутствии геодезических приборов, удалось встретиться под землей где-то посередине вырубленного ими прохода. Хотя, судя по сохранившимся зарубкам, они все же немного петляли — в тоннеле есть два тупиковых аппендикса.

В какой-то момент Мушник исчезает из поля моего зрения и через мгновенье внезапно выскакивает из-за одного из этих аппендиксов с диким разбойничьим посвистом. Вырвавшийся у меня вопль ужаса тонет в звонком молодом смехе. Сзади нас шли девочки - ученицы религиозной школы - и им очень понравилась мальчишеская выходка рыжего бородача. Сам Мушник по-детски радовался произведенному эффекту.

На всем пути следования были явственно видны древние отметины - следы кирок на потолке и стенах тоннеля. Я бережно дотрагиваюсь до них рукой и думаю, что кирки эти вполне могли держать в руках наши с Мушником прародичи. В то время в Иерусалиме проживало всего 5000 человек, а значит не больше полутора тысяч трудоспособных мужчин. Почему бы двоим из них, нанятым царским управляющим для вырубки водовода не быть нашими предками. Мысли эти вызывали изумительное и странное чувство причастности к чему-то непреложно-вечному, что кровно и неразрывно связывает древних каменщиков и со мной, и с Мушником, и с девочками из религиозной школы... Делиться этими возвышенными ощущениями со своим гидом из боязни показаться ему по-дамски сентиментальной я не стала, а, напротив, призналась в низменном желании где-нибудь перекусить.

Пока мы идем в Старый Город, моя многострадальная юбка высыхает под щедрым израильским солнцем. И вот мы уже сидим на улице, за столиком крошечной фалафельной. Это его выбор - по умолчанию кошерный. Чуть отвернувшись - тихо, почти неслышно произносит брахот - молитву перед едой.
- А можно задать глупый вопрос? - спрашиваю я, набравшись смелости.
- Валяйте, - благодушно отвечает Мушник, терпеливо ожидая, пока шипящие, с противня, шарики фалафеля перестанут обжигать небо.

Я сижу напротив, уминая овощные закуски, которые в Израиле в изобилии подают к любому основному блюду на крошечных, как будто бы из детского сервиза, тарелочках. Оторвавшись на мгновенье от еды, замечаю вдруг, какая же неотразимо славная у него физиономия, после чего смело задаю свой вопрос.

- Почему вы не посещаете христианские святыни? Разве еврею нельзя входить в любой храм, но, разумеется, при условии не молиться там чужим богам, а просто из познавательно-эстетического интереса?

- Видите ли, частично я с Вами согласен, - говорит он, с наслаждением затягиваясь не знаю которой по счету сигаретой, - поэтому, будучи в Египте я не раздумывая войду в любой из их древних языческих храмов. Они давно превратились в музеи, так как этим богам уже давно никто не поклоняется. Так же ничто не препятствует мне посетить любую мечеть, если, конечно, хозяева ничего не будут иметь против. Мусульмане так же как и евреи, молятся единому Богу, и в мечети нет Его изображений. А вот в христианский храм я зайти не могу. В нем молятся сыну божьему. Для меня такое место, при всем моем добром отношении к христианам - языческое капище. Ведь у Б-га, если Вам известно, не может быть никаких сыновей, так же, как и любых других родственников, как то: жен, сестер или своячениц, - заключает он, лукаво улыбаясь.

Дерзко вступаю с ним в спор, приводя "примеры из жизни". Моя сотрудница, с которой нас давно связывает нежная дружба, в пост-пасхальный понедельник приносит мне обычно на работу маленькую творожную пасху с большими буквами "ХВ" на боку. А моя еврейская семья ее с удовольствием поедает. Сакральный смысл этого кондитерского изделия нас не касается. Для нас - это просто вкуснейший десерт, если чем-то и вредный, то разве что своей чрезмерной питательностью.sonia_mushnik

Он пытается возражать, а потом, осознав, что говорить ему со мной не о чем, машет рукой и предлагает вопросительно:
 - А знаете что, давайте не пойдем к "Мельнице Монтефиоре". Лучше я покажу вам настоящие, искренние места. В Иерусалиме они на каждом шагу.

Прекрасно понимая, почему эта парадная Мельница, к которой меня, кстати, уже сто раз водили - "неискреннее место", с радостью соглашаюсь.

- Посмотрите, какая изумительная постройка, - говорит он, доставая из рюкзака профессиональную фотокамеру.
- Где, где, - верчу я головой, чтобы увидеть очередной "искренний" объект.
- А вон, видите напротив, где на балконе стоит "облако в штанах".

На балконе старого, очаровательно-неказистого дома курит полуголый толстяк в необъятных шароварах.
- И вправду, "не мужчина, а облако в штанах", - радуюсь я, в который уже раз поражаясь изумительной меткости его языка...

Все хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Кончился и этот, казавшийся бесконечным день.

- В следующий раз непременно приеду к вам в Хеврон, - говорю я, прощаясь со  Шмуэлом Мушником. Он не то чтобы осчастливлен этой новостью, но явных возражений не выказывает. Продолжение здесь

* - Чтобы прочесть подпись к фотографиям (tool tip) просто наведите на них курсор.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments