Соня Тучинская (tuchiki) wrote,
Соня Тучинская
tuchiki

Не поклонюсь, не примирюсь....


22 апреля 1899 года родился Набоков.

Тем не менее, Набоков отмечал этот день 23-го апреля. Именно эта дата стоит в американском паспорте Набокова.  Формально считается, что перенос даты на один день произошел из-за введенного в 1900-ом году  пересчета на григорианский календарь.

Однако многие набоковеды полагают,  что истинным поводом перенесения Набоковым  своего дня рождения с 22  на 23 апреля, было стремление дистанцироваться от своего ненавистного тезки Владимира Ульянова (Ленина).

Любопытно, что  вплоть до 1924 года и даже позже, день рождения Ленина тоже официально отмечался 23 апреля. В его трудовой книжке также записано, что он родился 23 апреля 1870 года. Почему? Оказывается, 22 апреля родился также А. Ф. Керенский. Поэтому любитель фальшивок, Ленин, сменил дату своего рождения с 22 на 23 апреля.

«Ленина Набоков должен был ощущать своим двойником-антиподом, т. к. они родились в один день - 22 апреля, носили одинаковые имена (означает - владеющие миром), и оба воспринимались современниками как люди, разыгрывающие партии не только за шахматной доской, переносящие законы шахматной игры в искусство или политику».

К десятилетию переворота, задуманного и осуществленного одним Владимиром, другой, оказавшись после этого в изгнании, пишет  в Париже свое знаменитов эссе " К десятой годовщине октябрьского переворота 1917 года". Дочитываешь его до  конца, и веришь, что никто, никогда, ни на одном другом юбилее не произнес слов более прекрасных, горьких  и страшных, чем эти:

     В  эти  дни, когда тянет оттуда трупным запашком юбилея,--отчего бы и наш юбилей не попраздновать? Десять лет  презрения,десять  лет  верности,  десять  лет  свободы  -- неужели это не достойно хоть одной юбилейной речи?
     Нужно  уметь  презирать.  Мы  изучили  науку  презрения до совершенства. Мы так насыщены им, что порою нам лень измываться над  его  предметом.  Легкое  дрожание  ноздрей,  на  мгновение прищурившиеся глаза -- и молчание.
      Но сегодня давайте говорить.
    



Десять   лет  презрения...  Я  презираю  не  человека,  не рабочего Сидорова, честного члена какого-нибудь Ком-пом-пом,  а ту уродливую тупую идейку, которая превращает русских простаков в  коммунистических  простофиль,  которая   из   людей   делает муравьев,   новую  разновидность,  formica  marxi  var.  lenini (Муравей марксистский, разновидность ленинская  (лат.)). И  мне  невыносим  тот  приторный  вкус  мещанства,  который  я чувствую во всем большевицком. Мещанской скукой веет  от  серых страниц  "Правды",  мещанской злобой звучит политический выкрик большевика,  мещанской  дурью  набухла  бедная  его  головушка.
    Говорят, поглупела Россия; да и немудрено... Вся она расплылась провинциальной  глушью  --  с  местным   львом-бухгалтером,   с барышнями, читающими Вербицкую и Сейфуллину, с убого-затейливым театром,   с  пьяненьким   мирным   мужиком,   расположившимся посередине пыльной улицы.
     Я   презираю   коммунистическую   веру  как  идею  низкого равенства,  как  скучную   страницу   в   праздничной   истории человечества,  как  отрицание  земных  и  неземных  красот, как нечто,   глупо   посягающее   на   мое   свободное   "я",   как поощрительницу невежества, тупости и самодовольства. Сила моего презрения в том, что я, презирая, не  разрешаю  себе  думать  о пролитой  крови.  И  еще  в  том  его  сила,  что я не жалею, в
буржуазном  отчаянии,  потери  имения,  дома,  слитка   золота, недостаточно  ловко спрятанного в недрах ватерклозета. Убийство совершает не идея, а человек,-- и с ним расчет особый,--  прощу я  или  не  прощу -- это вопрос другого порядка. Жажда мести не должна мешать чистоте презрения. Негодование всегда беспомощно.      И  не  только  десять лет презрения... 
      Десять лет верности празднуем мы. Мы верны России не только так, как бываешь  верен воспоминанию, не только любим се, как любишь убежавшее детство, улетевшую юность,-- нет, мы верны  той  России,  которой  могли гордиться,  России,  создавшейся  медленно  и  мерно  и  бывшей огромной державой среди  других  огромных  держав.  А  что  она теперь,  куда ж ей теперь, советской вдове, бедной родственнице Европы?.. Мы верны ее прошлому, мы  счастливы  им,  и  чудесным чувством  охвачены  мы,  когда  в  дальней  стране  слышим, как восхищенная молва повторяет нам сыздетства  любимые  имена.  Мы волна  России,  вышедшей  из  берегов,  мы  разлились  по всему миру,-- но наши скитания не всегда бывают унылы, и мужественная тоска по родине не всегда мешает нам насладиться чужой страной, изощренным одиночеством в чужую электрическую ночь на мосту, на площади,  на вокзале. И хотя нам сейчас ясно, сколь разны мы, и хотя нам кажется иногда, что блуждают по миру не одна, а тысяча тысяч  России, подчас убогих и злобных, подчас враждующих между собой,-- есть, однако, что-то  связующее  нас,  какое-то  общее стремление, общий дух, который поймет и оценит будущий историк.
     И  заодно  мы празднуем десять лет свободы. Такой свободы, какую знаем мы, не знал, может  быть,  ни  один  народ.  В  той особенной России, которая невидимо нас окружает, живит и держит нас, пропитывает душу, окрашивает сны,-- нет ни одного  закона, кроме закона любви к ней, и нет власти, кроме нашей собственной совести. Мы о ней можем все сказать, все написать, скрывать нам нечего,  и никакая цензура нам не ставит преграды, мы свободные граждане  нашей  мечты.  Наше  рассеянное   государство,   нашакочующая  держава  этой  свободой  сильна,  и  когда-нибудь  мы благодарны  будем  слепой  Клио  за  то,  что  она   дала   нам возможность  вкусить  этой  свободы  и  в изгнании пронзительно понять и прочувствовать родную нашу страну.
     В  эти  дни,  когда празднуется серый, эсэсерый юбилей, мы празднуем десять лет презрения, верности и свободы.  Не  станем же  пенять  на изгнание. Повторим в эти дни слова того древнего воина, о котором пишет  Плутарх:  "Ночью,  в  пустынных  полях, далече от Рима, я раскинул шатер, и мой шатер был мне Римом".

Набоков всю жизнь страдал  неизлечимым и мучительным недугом -  "тоской по  дому". В названии лучших его стихов всегда есть слово "Россия" или "Родина" или "Петербург" . 
...   И если правда, что намедни
     мне померещилось во сне,
     что час беспечный, час последний
     меня найдет в чужой стране,

     как на покатой школьной парте,
     совьешься ты подобно карте,
     как только отпущу края,
     и ляжешь там, где лягу я.


Вместе с тем, в  44-ом, во время кровавых боев Советской Армии с Гитлером, когда в русском зарубежье возобладали примиренческие настроения, Набоков посмел отважно противопоставить им эти великолепные в своем одиноком бесстрашии  строчки:

Каким бы полотном батальным не являлась
советская сусальнейшая Русь,
какой бы жалостью душа не наполнялась,
не поклонюсь, не примирюсь
со всею мерзостью, жестокостью и скукой
немого рабства — нет, о нет,
еще я духом жив, еще не сыт разлукой,
увольте, я еще поэт.

Россию можно любить по разному: Урок от Набокова на все времена.



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments