February 9th, 2021

сила меьшинства

Достоевский по Алданову — окончание

Окончание. Начало здесь 

Михаил Яковлевич   почувствовал  себя  еще  неуютнее.  Он  точно  испытывал  желание застегнуть   пуговицы  сюртука.  -  И  верно,  не узнал, но я никого не узнаю! - Он вдруг   улыбнулся.  -  Недавно  вызвали меня в часть по какому-то там ихнему делу. У   нас  ведь  формальности  неизбежимы...  Не  люблю  полицию,  ох  не люблю, -   вставил  он,  морщась. - Ну, пошел. Они меня слишком знают, ничего, вежливы,   особенно   в   последнее  время:  как-то  видно  известились  о  моих  новых   знакомцах.  Спрашивают  для какой-то формы то, другое. - "А как, спрашивают,   господин  Достоевский,  была фамилия вашей супруги до замужества?" Стою я...   Как  в  самом  деле  была  ее фамилия? Хотите верьте, хотите нет: забыл! Они   смотрят  на  меня, выпучив глаза. Верно думали: "пора тебя, старичок, свезти   на  седьмую  версту!"  Так  я  и  не  вспомнил!  Пришлось  вернуться домой и   спросить  жену. Сниткина ее фамилия. Да-с, не Болконская и не Курагина, и не   Левина, а Сниткина... Вы смеетесь?         -  Извините  великодушно, Федор Михайлович. Но это у вас, конечно, было   просто случайное затмение.         -  Какое  там  затмение!  Я  и сочинения свои перезабыл. Что написал до   Сибири,  то  помню, а больше ничего. Пишу роман и не знаю, что было в первых   главах,  забываю,  как  кого  зовут!  А  старое...  Ну  вот, "Преступление и   наказание".  Я  слишком помню, что там убийство... Нет, нет, вы не говорите,   убийство  там  не  худо  написано.  -  Черняков  беспомощно развел руками. -   Помните,  как  он  там  стоит  и  ждет,  а?  У-у,  как  написано! - Он вдруг   затрясся.  -  Я,  когда писал, то и сам мог убить! Пускай немец так напишет,   а?  Да  и сам граф Лев, он ведь только своих графов и знает, а зачем же граф   Спиридон  этаким неблагородным манером кокнет по голове старуху-процентщицу?   Тем  более, что у него все графы Спиридоны - люди добродетельные, даже когда   развратники,  -  насмешливо  сказал он. - Что добродетельный граф Лев в этом   понимает?..  Ну,  хорошо,  о  чем  же  я говорил? Да вот, недавно я "Идиота"   перечитывал.  Читали?  Ничего  не  помню,  точно  чужой  роман читаю. И сам,   ей-Богу,  словно  думаю: неважно он написал, я бы, пожалуй, мог лучше. А вот   до  одной сцены дошел. У-у-у!.. - он опять затрясся. - Нет, нет, это вышло -   дай  Бог  каждому.  А  вы может этой сцены вовсе и не приметили... И дома не   приметили  вовсе,  ну  вот, где он ее убивает, ну, как его звать? Как же его   звать? - спросил он болезненно морщась.         -  Рогожин? - сказал Михаил Яковлевич, к большой своей радости вспомнив   имя.         -  Вот, вот, Рогожин, - сказал хозяин. Он взглянул на гостя ласковее. -   Так  вы  помните?  Ну, а вы думали, что, когда он писал, то у него может был   припадок   его  страшной  болезни,  что  писал  он  больной,  беспамятный  и   одурелый,  без  гроша, боясь, что если не сдаст в срок, то не получит нового   аванса и его с женой на улицу выбросят, а?         -  Я  слышал  и  больше,  чем  понимаю.  Но,  тем  не  менее  вы, Федор   Михайлович,   добились  всероссийской  известности  и  являетесь  признанным   украшением нашей литературы.         -  Спасибо  на  добром  слове,  хоть  вы мне высказываете больше, чем я   стою.  Конечно,  в жизни встречаешь не одни грубые нападки. Кто знает, может   вы  и  правы.  Вот  недавно меня академиком избрали. Диплом прислали, хотите   взглянуть?  -  Он  с усмешкой вынул из ящика и подал Чернякову большой лист.   Михаил   Яковлевич,   никогда   не   видевший   дипломов  Академии  Наук,  с   любопытством  начал  читать:  "Imperialis Academia Scientiarum Petropolitana   virum   clarissimum   Theodorum  Michaelis  Dostoiefski..."  ["Петербургская   императорская     Академия    Наук    достойнейшему    Федору    Михайловичу   Достоевскому..." (лат.)] - но хозяин дома перебил его:         -  Вот  и  в Париж зовут, на международный конгресс писателей, - сказал   он  и  засмеялся.  -  Ничего  они  моего, разумеется, не читали, но верно им   кто-то  сказал:  "Достоефски". Может, Тургенев и сказал? Он-то, должно быть,   будет  каким  председателем  или  будет,  скажем,  с Виктором Гюго под ручку   ходить,  этак  ужасно  мило  разговаривая  с  этаким  ужасно милым парижским   акцентом.  Так  вот  он,  верно,  подумал:  пусть и Достоевского пригласят и   пусть    он,   бедненький,   меня   увидит   во   всем   моем   сиянии   под   оранжево-фиолетовыми  лаврами.  Но  я  не  поеду.  Так  и  не услышу, как он   пропищит   свои   причесанные   пошлости   с   этакой   самой  что  ни  есть   либеральнейшей  иронией.  -  А  можно ли узнать, что вы теперь пишете, Федор   Михайлович?  -  спросил  Черняков,  которому  было  неприятно  оставлять без   возражений  грубые  слова  о  Тургеневе,  -  Хотя,  кажется,  спрашивать  не   полагается?         

Collapse )
сила меьшинства

Достоевский по Алданову — начало

Начало. Окончание здесь.

Сегодня день памяти Достоевского. 140-ая годовщина со дня его ухода. - Достоевский  так высоко ставил Некрасова, что завещал похоронить себя  рядом с ним на  Новодевичьем. (не путать с московским). Но настоятельница женского Новодевичьего монастыря, что в Петербурге,  оказалась совершенно позорной сквалыжницей. Она запросила у вдовы Достоевского такую несусветную цену, что той пришлось, вопреки воле мужа, похоронить его на Тихвинском погосте Александро-Невской лавры. А вот там, как раз в знак преклонения перед Достоевским, не только не взяли с семьи ни копейки, но и предложили вдове самой выбрать место захоронения. 

Памятник Достоевскому скульптора Меркурова, для котого ему позировал Александр Вертинский.
Памятник Достоевскому скульптора Меркурова, для котого ему позировал Александр Вертинский.

Ровно сто лет назад Набоков написал гениальное стихотворение его памяти. 

На годовщину смерти Достоевского (1921)

Садом шёл Христос с учениками… 

Меж кустов, на солнечном песке, 

Вытканном павлиньими глазками, 

Пёсий труп лежал невдалеке.

И резцы белели из-под чёрной 

Складки, и зловонным торжеством 

Смерти заглушён был ладан сладкий 

Тёплых миртов, млеющих кругом.

Труп гниющий, трескаясь, раздулся, 

Полный склизких, слипшихся червей. 

Иоанн, как дева, отвернулся, 

Сгорбленный поморщился Матфей…

Говорил апостолу апостол: 

«Злой был пёс, и смерть его нага, 

Мерзостна…» Христос же молвил просто: 

«Зубы у него — как жемчуга…»

У Набокова  были и другие стихи, посвященные Достоевскому: 

Достоевский 

Tоскуя в мире, как в аду,

уродлив, судорожно-светел,

в своем пророческом бреду

он век наш бедственный наметил.

Услыша вопль его ночной,

подумал Бог: ужель возможно,

что все дарованное Мной

так страшно было бы и сложно? 

Он никогда не был «моим» писателем, но за гениальное провидчество революционного бесовства, за бессмертного Петеньку Верховенского человечество должно быть вовек ему благодарно. Достоевский, кажется, и есть самый читаемый, или, скорее, почитаемый в мире русский писатель. 

Ну, и нам воспомнить Федора Михайловича стихами  нелюбящего его Набокова, было бы дурным тоном. А вот я приведу отрывок из «Истоки» — величайшего из всех девяти романов Марка Алданова, и Федор Михайлович встанет из этой главы, как живой, во плоти, с чифирем своим ночным, с рвущими легкие  самокрутками , и со страшными благословениями омской своей каторге. А то, что Алданов тоже не жаловал героя своего, этого вы никак не ощутите. Алданов в отличие от Набокова старался быть одинаково благосклонным ко всем своим собратьям по перу, живым и мертвым. 

Глава о Достоевском кончается известием о смерти его маленького сына Алеши, которому отец передал страшную свою болезнь.  Алеша умер в 1879-ом. Значит Черняков посетил Достоевского за три года до смерти в той самой квартире на Кузнечном, где сейчас литературно-мемориальный музей, и где хоть раз, но побывал любой ленинградец-петербуржец. Приведение этого отрывка преследует еще одну цель. Может случиться, что  текст этот так поразит вас чувственно-пластической силой воссоздания никогда небывшего события, что вы захотите прочесть «Истоки» целиком. А то, и всего Алданова, который давно выложен на Флибусте. Начать надо с его исторических портретов. Их несколько десятков. А там уж вы сами добровольно сдадитесь в плен Алданову, как я когда-то.

******************************

Михаил Яковлевич действительно имел право сказать, что знаком с Достоевским. Их раза два-три знакомили - всякий раз наново - на вечерах, на заседаниях, в разных общественных организациях. В душе Черняков однако не был уверен, что Достоевский помнит его фамилию. Впечатление от знакомства у него было не то, чтобы неприятное, а, как он говорил, неуютное. Впрочем, такое же впечатление от Достоевского выносили почти все. - "То ли дело наш Иван Сергеевич! Вот, можно сказать, рубаха-парень!" - сказал как-то Михаил Яковлевич сестре. Собственно он и Тургенева знал очень мало и не имел оснований называть его "нашим". Слова же "рубаха-парень" никак не подходили к этому старому барину, но как-то это так у Михаила Яковлевича сказалось. В Тургеневе действительно ничего неуютного не было. Он помнил и фамилию, и даже имя-отчество Чернякова, при редких встречах говорил своим высоким тонким голосом любезные слова и слушал с таким видом, точно речи его собеседника открывали ему совершенно новый и необыкновенно интересный взгляд на Россию, на мир и на судьбы человечества. Так он разговаривал с революционерами, с либералами, с консерваторами - и только при виде крайних ретроградов свирепел и тотчас от них уходил. Черняков с готовностью принял возложенное на него поручение заехать по делу к Достоевскому. Других охотников не было, оттого ли, что Достоевский еще совсем недавно пользовался репутацией крайнего ретрограда, или потому, что в его обществе люди себя чувствовали не совсем легко. Многие считали его сумасшедшим. Михаилу Яковлевичу давно хотелось побывать у этого писателя; тем не менее подъехал он к дому у Греческой церкви с легкой тревогой. "И дом какой-то неприятный..." На звонок долго не отворяли дверей. Затем послышались торопливые шаги. Женский голос сказал неожиданно очень уютно (в голосе слышалась улыбка): "Сейчас, сейчас, подождите минуточку" (хотя Черняков дернул шнурок один раз и довольно робко). Отворила дверь женщина с простым миловидным лицом, одетая так просто, что Михаил Яковлевич даже не мог разобрать, жена ли это, горничная или няня. "Скорее всего няня. Есть женщины от природы нянеобразные..." В передней было полутемно. Тускло горел огарок свечи. Немного пахло керосином. - Вы к Федору Михайловичу? Пожалуйте в кабинет. Он через минуточку выйдет, - сказала женщина. Несмотря на "он" и "выйдет", у Чернякова оставались некоторые сомнения: может быть, все-таки няня? Он поклонился с достаточной для дамы учтивостью, но все же не так, как поклонился бы, например, незнакомой жене профессора. - Вот сюда положите, - с приятной улыбкой сказала женщина, показав на ветхий сундук, покрытый серым сукном. "Сундук тоже нянеобразный", - подумал Михаил Яковлевич, приветливо улыбаясь. Он осторожно положил на сундук свое новенькое модное демисезонное пальто и шляпу, с удовлетворением заметив, что сукно совершенно чистое (огарок горел над сундуком). Кабинет был освещен лампой и двумя очень высокими свечами, стоявшими на письменном столе неприятно близко одна к другой, по обе стороны маленькой чернильницы. Михаил Яковлевич, всегда очень интересовавшийся тем, как живут люди, особенно люди умственного труда, с любопытством огляделся и вздохнул. Ему редко случалось видеть столь неуютную, мрачную комнату. Правда, порядком и чистотой кабинет Достоевского не уступал его собственному, но все было чрезвычайно бедно. "За эту мебель старьевщик даст рублей десять, да и заплачено было, верно, немногим больше", - подумал Михаил Яковлевич. Он был огорчен тем, что так плохо живет знаменитый русский писатель. "Этот письменный стол, верно, шатается, - предел ужаса, - и под ножку надо подкладывать кусочки картона..." Впрочем, кусочков картона как будто не было. У стены стоял старенький обитый красноватым репсом, очень потертый диван, а около него табурет с книгой, стаканом и свечой (тоже очень высокой). "Очевидно на этом диване он и спит. Как неприятно это зеркало в черной раме". Было еще несколько жестких стульев, другой дешевенький стол, крытый красной скатертью, с аккуратно сложенными книгами. "Вот только икона, кажется, хорошей работы", - смущенно думал Михаил Яковлевич, редко видевший иконы в домах, в которых он бывал. "Да, очень плохо живет. Неужто он так беден? А говорили, что он стал лучше зарабатывать, будто бы даже платит долги. В наш Фонд он давно не обращался. В свое время Лавров устроил, помнится, скандал из-за того, что ему дали слишком много, но это ведь было очень давно. Не внести ли предложение о ссуде ему из наших новых: бессрочных и беспроцентных?" Михаил Яковлевич знал, что Достоевскому, почти без возражений, дадут и пятьсот, и тысячу рублей, причем у радикальных членов Комитета будет особенно корректный вид, подчеркивающий, что они не возражают против денежной помощи ретрограду. Такой же вид бывал у консервативных членов Комитета, когда просил о ссуде нуждающийся радикал. 

Collapse )

Михаил Яковлевич действительно знал, что это правда. Несмотря на дурную политическую репутацию Достоевского, его участие, особенно в последние два-три года, почти обеспечивало полный сбор в больших залах: в Благородном Собрании, в Кредитном Обществе. Для благотворительных организаций он был кладом. - Ну, что ж, Федор Михайлович, очень жаль, если вы никак не можете. Мы все же рады тому, что, так сказать, в предварительном порядке заручаемся вашим согласием выступить на следующем нашем вечере, - сказал Черняков и приподнялся. - Простите, ради Бога, что потревожил. - Надеюсь, вы не разгневаетесь. Ведь это без моей вины, - сказал хозяин. Он бросил папиросу в бронзовую пепельницу-плетушку и положил руку на рукав Чернякова. Михаил Яковлевич заметил, что манжеты у него были снежно-белые. Пальто, которое он носил вместо халата, тоже было без единого пятнышка, хоть очень старое и потертое. - Посидите со мной, а? Давайте, чаю выпьем. - Мне совестно отрывать у вас драгоценное время. Ведь вы, говорят, Федор Михайлович, по вечерам работаете на радость всем вашим бесчисленным почитателям, от них же первый есмь аз, - сказал Черняков. Ни с кафедры, ни в другом доме Михаил Яковлевич, вероятно, не сказал бы: "от них же первый есмь аз", но в этом кабинете он почему-то чувствовал потребность говорить не совсем так, как обыкновенно. Он был очень доволен приглашением. Достоевский принадлежал к другому лагерю и, как говорила брату Софья Яковлевна, в последнее время стал "профетом [Пророк (франц. prophete).] некоторых салонов". Но так как он был преимущественно романист, то это большого значения не имело: романистов Михаил Яковлевич считал людьми безответственными, которые в политике ничего не смыслят и потому могут говорить что им угодно. Вдобавок, Достоевский как будто в последние годы опять менял лагерь. Он сказал теплую речь над могилой Некрасова, и его последний роман был напечатан не в "Русском вестнике", а в "Отечественных записках"; редакторы серьезных журналов смотрели на политические взгляды романистов приблизительно так же, как Михаил Яковлевич. - Я велю подать чаю, - выходя из кабинета, сказал хозяин. Он был недоволен, что оставил у себя посетителя: жаль было терять время. Михаил Яковлевич, теперь чувствовавший себя свободнее, встал и опять прошелся по комнате. - "...Да что же ты воду даешь вместо чаю!" - послышался из соседней комнаты раздраженный голос хозяина. "С женой он говорит или с горничной? Нет, горничной он не сказал бы "ты", - с любопытством думал Михаил Яковлевич. "Ну вот: а теперь уже не чай, а пиво! Нет, впрочем, так хорошо, спасибо, Аня", - сказал глухой голос. Хозяин дома вернулся с двумя стаканами крепкого, почти черного чаю. - Ведь вы по вечерам работаете, Федор Михайлович? - спросил Черняков, чуть было не сказавший "изволите работать" (этого он не сказал бы даже министру народного просвещения). Михаил Яковлевич хотел было добавить: "а я всегда пишу утром", но почувствовал, что подобное замечание было бы неприличным: так на него действовал этот небольшой сутуловатый человек в дешевеньком пальто вместо халата. - Я вижу у вас "Анну Каренину", - полувопросительно начал он. - Да-с, так точно, "Анну Каренину", - сердито перебил его хозяин и принялся набивать гильзу при помощи лежавшей на столе вставочки. - Вы курите? Не угодно ли попробовать?.. Нет, я себе набью другую, я не люблю готовых, да так и вдвое дешевле, - добавил он еще сердитее. - А ведь я знаю, о чем вы думаете, - после недолгого молчания сказал он, в упор глядя на Чернякова и чуть поднимая голос. - Вы думаете, что верно Достоевский завидует графу Льву Толстому... Да, да, вы именно это думали! - почти закричал он. - Я знаю, что вы это думаете! - Помилуйте, Федор Михайлович, я в мыслях не имел! Почему же вы должны завидовать Толстому, а не он вам? - сказал Черняков, совсем смутившись. Хозяин сердито фыркнул и закурил папиросу. - У него свое, у вас свое. - Да, да, думали, думали... Я даром, что людей не узнаю, я подспудные мысли чувствую, я вас знаю. - Михаил Яковлевич почувствовал: "я таких, как вы, знаю". - Ну, хорошо-с, вы желаете услышать, что я думаю об "Анне Карениной", коли это вам неизвестно? Я думаю, что это чудо искусства, какого ни один другой человек не создаст во всем мире! Да, во всем мире, а не то, чтобы какой-нибудь ваш Тургенев! Пусть ваши немцы и французы попробуют!.. Ну, хорошо. Но о чем же это чудо написано, а? Кто у него там есть? Опять все те же московские барины, черт бы их побрал! - Михаила Яковлевича, которому приятно ласкал слух старомосковский говор Достоевского, удивило, что он говорит "барины", а не "баре"; удивляли и некоторые другие его выражения. "Может так надо? Какой же, однако, профет великосветских салонов, если он бар посылает к черту?" - Еще спасибо графу Льву Толстому, что у него главный-то герой на этот раз не князь и не граф, а просто дворянин. Конечно, родовитый, тоже из более высшего общества, хоть с весьма странной и даже, можно сказать, удивительной фамилией. По-моему, все евреи - Левины, а русских Левиных никогда ни одного и не бывало. Но все-таки не князь. И на том спасибо. А то до сих пор у него всегда бывали графы и князья. Даже барона, кажется, ни единого нет? Может, ему неловко стало перед нашими гражданственниками, а? Дай, думает, возьму один разок просто хорошей фамилии дворянина, так и быть, уступлю демократии? Впрочем, граф Лев... Он ведь всегда так пишет: князь Андрей, граф Спиридон. Или нет графа Спиридона, а?.. Граф Лев и раньше шел на уступки демократии. Помните охоту в "Войне и мире"? Там две собаки родовитые, тысячные, по Деревне за собаку плачены, но зайца берут не они, а дешевая, совсем даже простого происхождения собака. Ругай, кажется, ее зовут. Прямо, можно сказать, апофеоз демократии!.. А как эта охота написана, а? Где уж мне! Это вы правильно сказали. - Да помилуйте, Федор Михайлович, когда же я это говорил? И не говорил, и не думал... - Где уж мне так написать охоту? Я не охотник и барскими забавами никогда не занимался. И ружья никогда в руках не держал, кроме как когда служил рядовым в ссылке... А ужин у дядюшки, когда Наташа русскую пляшет, а? Скажите-ка, кто в вашей Европе так напишет, а? Только я об этом и писать не стал бы. И неправда, будто уж я так плохо пишу. Неправда! - Да кто же говорит? - почти безнадежно сказал Михаил Яковлевич. - По важности поднимаемых вами вопросов наше общественное мнение, напротив, склонно отводить первое место в нашей литературе именно вам. Да еще Ивану Сергеевичу Тургеневу, - твердо прибавил Черняков. - Мне купно с Тургеневым?.. Так-с. Ну, хорошо... Только я вправду им завидую, и Толстому, и Тургеневу, и всем писателям, которые происходят из помещиков. Я условиям их жизни и работы завидую! Они на народных хлебах могут работать как им угодно. Я не про то говорю, что я женины юбки закладывал, что жена, больная, кормившая ребенка, простуженная, ходила под снегом закладывать последнюю шерстяную юбку. Вы это верно слышали (действительно о заложенной юбке жены Достоевского Черняков слышал не раз). Я никогда на хорошей ноге не жил, и сейчас, как видите, не комфортно живу, а случалось, жил с женой на пятидесяти рублях в месяц. Да вовсе и не в том даже дело. Я про все унижения говорю, как мне отказывали в каком-нибудь грошевом авансе или манкировали самым малым почтеньем, и о том, как это сказывалось в моем сочинении. Тургенев может описывать со всеми своими литературными почесываньями, как он с ней тоскливо в последний, - о, нет, в предпоследний - раз поцеловался в лучах умирающего пурпурно-оранжевого заката, под тенью веерообразного оранжево-золотистого рододендрона, - ищи в курсах ботаники. А кроме вранья о тоскливых предпоследних поцелуях и правды о рододендронах - потому что рододендроны-то он действительно видел и знает и помнит - Тургеневу решительно нечего сказать. А я их не знаю, но мне все это и пренеинтересно. Только ваши Тургеневы ни от кого не зависят, и им поэтому издатели платят вдвое больше, чем мне. Следовательно, платят за талант и за имение. А Достоевского, понятное дело, можно прижать, ему жрать нечего!.. Но уж будто у меня таланта вдвое меньше, чем у них? О Тургеневе и говорить не буду, черт с ним! А Толстой, конечно, чудо... Жаль, что я его никогда не видел. Может, потому и говорю "чудо", что не видел. А все у меня есть что людям сказать. Это вы хорошо говорите: "у вас свое, у него свое", - сказал он, успокаиваясь. - Я знаю, что ваш жизненный путь был очень, очень тяжел, Федор Михайлович, но я знаю и то, что критика в последнее время о вас писала с должным и столь заслуженным признанием. - Будто? Критики наши меня ненавидят. Находят, что я ужасно мало реалист, да и не обрел их ужасно либеральную святыню. Но я другие понятия имею о действительности, чем наши реалисты. Ихний реализм не изображает и сотой доли жизни, да они о девяноста девяти долях и не подозревают. Я реалист, а не они и не ваш Тургенев! И уж подлещаться к нашим афишованным прогрессистам не умею, и этого не будет, отметьте: обстоятельство капитальнейшее. А впрочем, я давно позабыл, что критики обо мне писали. Я плохо помню даже то, что сам пишу. У меня ведь падучая, вы верно слышали? -спросил он, подозрительно глядя на Чернякова. - Эта болезнь отшибает память... Вот вы обиделись, что я вас не узнал.

Окончание здесь. 

Другие посты по тагу «русская литература»: 

...Тот спор евреев межд собою, домашний, старый спор...

"День всех влюбленных" в хорошей компании: Пушкин, Вересаев, Эпштейн

220 лет как "с Пушкиным на дружеской ноге" ИЛИ как на Пушкина крестьяне в "органы" настучали

Переписка века: Дмитрий Быков - Михаил Эпштейн