September 12th, 2020

сила меьшинства

«Милая, загадочная Соня» или История одной мистификации

«И может быть на мой закат печаль

Блеснет любовь улыбкою прощальной»

Пушкин

Это было в далекие дотрамповские времена. Отъехала я на две недели в Джорджию. За это время принципиально не включала зомбоящик, не заходила в Живой Журнал и упорно избегала разговоров со своими атлантскими друзьями об Обаме, победе левых сил и развале экономики. Не курила. Плавала бездумно в озере Чатуге. Любовалась голубыми вершинами хребтов Аппалачи. Еще слушала «blue grass» в ближайшем к озерной стоянке городке, со смешным для русского уха названием “Хайвасиа”. Вернувшись, прочла про грандиозное гулянье Обамы в Чикаго, про очередную победу левых сил в Сенате, про падение Доу-Джонса и дальнейший развал экономики. Прочла и подумала, чем бы мне от этого всего забыться, вернее, куда бы мне еще смыться, но смыться виртуально, не покидая родных пенат.

Ищущий да обрящет. Вскоре по приезде обнаружилось отличное средство для забытья. Нечитанная ранее переписка Чуковского с одной его нью-йоркской корреспонденткой. Растрогал меня этот эпистолярный роман аж до самой селезенки. После чтения новостных сайтов, как будто свернул с воняющего бензином шоссе в благоухающую запахом дождя и прелой листвы осеннюю рощу. Это прелестная история последней любви Чуковского. Можно было бы сказать, - «виртуальной любви», но мы не скажем из простой боязни осквернить старомодно-изысканную вязь этого романа чуждым ему термином из области компьютерных игр. История этой переписки необычайно трогательная хотя бы потому, что адресаты ее, несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте, умерли в один год, так никогда и не встретившись друг с другом.

Загадочную респондентку Чуковского звали Соня Гордон. Первое письмо от нее пришло в октябре 1964-го. Последнее – в мае 67-го. Чуковскому в ту пору было за 80. Соне – чуть за 40. Она пишет ему по-английски, он отвечает ей по-русски. О себе она пишет скупо. Живет в Нью-Йорке, работает модисткой. Слушает лекции по русской литературе в Колумбийском Университете. Вместе с тем, из ее писем Чуковский узнает, что она свободно владеет пятью европейскими языками, лично знакома с Набоковым и подозрительно хорошо для американской модистки осведомлена о современном литературном процессе в России. Эта таинственная fashion designer так раскованно, проницательно и живо задает вопросы и высказывает свои собственные, иногда дерзко не совпадающие с чуковскими суждения, не только о Некрасове, Чехове и Маяковском, но и о Паустовском, Евтушенко и Бродском, что вконец заинтригованный старик не может до конца поверить в реальность ее существования:

«Милая, загадочная Соня! …Загадочной я называю Вас потому, что, судя по Вашим письмам, Вы принадлежите к литературному цеху».

«До чего бы мне хотелось повидаться с Вами. Я – в воображении – приписываю Вам такие достоинства, которых, боюсь, у Вас нет. Откуда у Вас такое обширное образование? Почему Вы не пишете книг? Вращаетесь ли Вы в литературных кругах?»

Старик ждет ее писем, как дети ждут лакомств или новых игрушек и ребячески счастлив любой весточке «подписанной ее небрежной подписью». Благодаря этой переписке он, годами не покидавший своей подмосковной дачи, вовлекается в самую сердцевину интеллектуальной жизни Нью-Йорка, где как раз в то время шла ожесточенная полемика вокруг Владимира Набокова и его нерифмованного перевода «Евгения Онегина». Чуковский, и сам охочий «до журнальной драки», пишет по этому поводу Соне:

«Кстати я получил недавно четырехтомник «Евгений Онегин» Набокова. Есть очень интересные замечания, кое-какие остроумные догадки, но перевод плохой, – хотя бы уже потому, что он прозаический. И кроме того автор – слишком уж презрителен, высокомерен, язвителен. Не знаю, что за радость быть таким колючим. ….Я знал этого автора, когда ему было 14 лет, знал его семью, его отца, его дядю, – и уже тогда меня огорчала его надменность. А талант большой – и каково трудолюбие!»

Два великих имени, Набокова и Ахматовой, как две главные музыкальные темы, доминируют в переписке, оставляя, впрочем, достаточно пространства для пестрого калейдоскопа из сотен других литературных имен, изданий, событий, один перечень которых занял бы несколько страниц. Феноменальное многообразие и глубина гуманитарных интересов Чуковского настолько неисчерпаемы, что помимо восхищения внушают читателю его писем некий почтительный ужас. Страстность, полемический задор и, вместе с тем, какое-то детски-очаровательное любопытство ко всему, что попадает в поле его зрения – изумляют, когда вспоминаешь, что речь идет о 85-летнем старце. В своих письмах Чуковский предстает перед Соней в лучшем своем качестве – обворожительнейшего и занимательнейшего собеседника, но сердце таинственной американки не поддается пущенным в ход чарам.

Collapse )
сила меьшинства

Внук Чуковского

Чуковский с внуком Женей
Чуковский с внуком Женей

В последние десятилетия жизни Чуковского настигло такое сказочно-всеобъемлющее признание, которое даже среди «богатых и знаменитых» выпадает на долю немногих. Ему было горько сознавать, что зенита своей славы он достиг как автор стихов для детей, а не как критик и культуролог, автор блистательных монографий о Некрасове и Чехове, о языкознании и мастерстве перевода. Первые писались в молодости, по-моцартовски легко – без черновиков, усилий и пота. Вторые были результатом каторжного, мучительного, непрерываемого ни на день труда всей жизни.

Так или иначе, но настало время, когда совершенно неправдоподобная по размаху слава обрушилась на него всем своим сладким бременем. К середине пятидесятых не было в огромной стране человека, который не знал бы его в лицо и по имени, не было дома, где детям не читали бы перед сном Муху-Цокотуху и Доктора Айболита. Он пишет, переводит, рецензирует, читает лекции, пестует молодых, строит на свои средства детскую библиотеку в Переделкино, справляет юбилеи, получает почетный диплом Оксфордского Университета в Англии и высокие правительственные награды у себя дома. Его книги для маленьких издаются миллионными тиражами, и на них воспитывается уже второе поколенье советских детей. На него работает целое почтовое отделение – он получает сотни писем в неделю. «Дедушке Корнею» - вместо адреса на конверте – самое убедительное и неоспоримое доказательство его феноменальной, общенародной и кажется никем, кроме Гагарина, непревзойденной славы.

Статус патриарха к тому времени приходит к нему не только в литературе. Несмотря на общую моложавость и юношески задорное очарование нестареющего лица, несмотря на прямую осанку и детские проказы, семейное прозвище у него было «Дед». К концу пятидесятых у него было пятеро взрослых внуков и правнучка.

Детей моего поколения нельзя было оторвать от радиоточки, когда в ней раздавался его магический фальцет, с первых мгновений распознаваемый, медлительный, с неподражаемыми певучими интонациями. Какой острой завистью проникались мы к этим неведомым нам счастливцам, внукам Чуковского,– ведь это для них он писал сказки, для них сочинил своего прелестного Бибигона. Невдомек было, нам, малолеткам, что внуки Чуковского давно выросли и не слушают больше сказку про крошечного мальчика с Луны... Но полвека спустя ее слушаю я… слушаю в машине, и убаюканная сладчайшим, до слез знакомым голосом, на час возвращаюсь туда, куда возврата нет - в свое полунищее, подвальное, в ленинградское свое детство.

Да, я родился на Луне,

Сюда свалился я во сне.

Меня на родине зовут

Граф Бибигон де Лилипут.

…На каникулы внуки «съезжались на дачу», в Переделкино, куда сам Чуковский окончательно перебрался с Тверской в начале 50-х. Загородный дом в Переделкино стал его любимым пристанищем, его цитаделью – главной и единственной средой обитания.

Тема «Чуковский – дед», не менее увлекательна, чем, скажем, «Чуковский – некрасовед». Одного из внуков Чуковского, сына погибшего в первые годы войны любимца всей семьи – Бориса Чуковского, звали Женя. Он не гостил у Деда, а просто жил у него. Чуковский и его жена, Мария Борисовна, заменили ему родителей. Вот именно об этом Жене и пойдет у нас речь.

Осиротевший Женя жил в семье Деда с трех лет и примерно с этого же возраста ставил перед домашними сложные педагогические задачи. Учился Женя кое-как, живя на даче, пренебрегал садово-огородной повинностью, и что было самым непростительным в глазах Деда, отказывался читать баллады Жуковского. При этом он увлекался стрельбой по движущимся мишеням, скоростной ездой и пиротехникой и с ним постоянно случались истории, которые не давали скучать его воспитателям.

Вот одна из них, рассказанная в 1994 году самим Женей, вернее Евгением Борисовичем Чуковским:

Collapse )