?

Log in

No account? Create an account

November 30th, 2018

Начало Часть 2 Часть 3 Окончание

В Ясной Поляне

Когда меня в первый раз послали в командировку в Москву, я не задумываясь осталась там на выходные и при первой же возможности на электричке рванула в Тулу. Своего «брата во Толстом» из тульского обкома беспокоить не стала. Мне хотелось поехать в Ясную Поляну одной. Правда, несколько первых из встреченных мною на улицах Тулы местных жителей не смогли ответить на вопрос как туда добраться. Изумление свое этим фактом помню до сих пор. Добралась сама. К белокаменной усадьбе прошла через белые въездные ворота-башенки знаменитой березовой аллеей, которую Лев Николаевич называл  "прешпектом».  Стволы высоких берез, может быть видевшие Толстого, пронзительно белели сквозь черные ветки, уже скинувшие листву. Эта аллея послужила прототипом заметенной снегом  аллеи к дому Болконских.  «Глубок снег, ваше сиятельство. Я уже прешпекту разметать велел", - докладывает слуга Тихон старому князю Болконскому.

Экскурсовода я не слушала. Я сама могла водить по этому дому туристов. Вот комната с роялем, за который часто садился  друг дома пианист Гольденвейзер. Толстой, когда писал, запрещал ему играть, чтобы волновавшие его до слез «звуки музыки» не отвлекали от писания, не сбивали руку. В «комнате под сводами», где была написана «Война и Мир», и письма царям, и про «арзамасский ужас», в этой комнате «под сводами», что называется, «испытала». И когда стояла у простого травяного холма на краю оврага Старого Заказа, где ни креста, ни имени, ни даты смерти-рождения, как он заранее распорядился: «…чтоб никаких обрядов не производили при закопании в землю моего тела в том месте напротив оврага, где мы искали зеленую палочку».

Там, у могилы тоже проняло до самых селезенок. Ведь я знала про «зеленую палочку счастья», которую мальчики Толстые закопали когда-то именно здесь.


«Так вот он-то (Николай), когда нам с братьями было — мне 5, Митеньке 6, Сереже 7 лет, объявил нам, что у него есть тайна, посредством которой, когда она откроется, все люди сделаются счастливыми, не будет ни болезней, никаких неприятностей, никто ни на кого не будет сердиться и все будут любить друг друга, все сделаются муравейными братьями. (Вероятно, это были Моравские братья, о которых он слышал или читал, но на нашем языке это были муравейные братья.) И я помню, что слово “муравейные” особенно нравилось, напоминая муравьев в кочке...Муравейное братство было открыто нам, но главная тайна о том, как сделать, чтобы все люди не знали никаких несчастий, никогда не ссорились и не сердились, а были бы постоянно счастливы, эта тайна была, как он нам говорил, написана им на зеленой палочке, и палочка эта зарыта у дороги, на краю оврага старого Заказа».

Всю жизнь он, собственно, в точности этим и занимался: открыванием тайны зеленой палочки, чтобы люди не убивали, не истязали, а любили друг друга...

По правде говоря, в Ясной я была не одна. В то время мой единственный сын уже притаился у меня в  животе, а значит вместе со мной бродил по усадьбе, останавливался у кожаного дивана, на котором родился сам Толстой и все его дети. А еще заглядывал в конюшню, заходил в старый, с толстовских времен, яблоневый сад, стоял у травяного холма могилы. И я, безумная, вполне серьезно полагала, что эта прогулка самым благотворным образом отразится на его будущей жизни и судьбе. Просто не может не отразиться. Он рос в доме, где был негласный культ Толстого. Но когда к трем годам он силой стал отнимать у детей запрещенные дома игрушечные танки и пистолеты, приговаривая «отдай, отдай, человек должен быть добрым», я поняла, что он, не был, как говорили тогда в моем кругу, зачат «под знаком Толстого». Но радовалась и тому, что первые слова мой мальчик прочел по толстовской Азбуке, той самой, по которой Лев Николаевич учил детей в своей Ясно-Полянской школе. Не поленилась, нашла факсимильное издание с ятями.

Не хочу говорить о том, чем все это кончилось. Тут Левочка, столько раз спасавший мою веру в «разумное, доброе, вечное», оказался бессилен. Но я все равно никогда не переставала любить его.


Read more...Collapse )
Начало Часть 2 Часть 3 Окончание



Вечные спутники: Толстой  - Достоевский
Мы теперь будем всегда вместе,…
- Раз один — то, значит, тут же и другой!
Помянут меня, - сейчас же помянут и тебя!...

М. Булгаков



Лучшая, питерская пора моей жизни, прошла, под ставшие привычными, как программа «Время», споры о Толстом и Достоевском. Ну, в том смысле, что «наш пришел первым». «Нашим», у меньшей половины диспутантов был Толстой, у большей, соответственно, Достоевский. Шутка еще помню такая ходила: «тот спор евреев меж собою, домашний, старый спор».

Уносясь памятью в счастливый мир своей  юности, я часто думаю,  а  чем Толстой, в то время, когда вокруг меня было модно  повторять оброненную Мережковским глупость, что Толстой, это ясновидец плоти, в то время, как Достоевский - ясновидец души, - чем же все-таки Толстой мог так прельстить меня.

Хотя, в чем-то Мережковский безусловно прав. Толстой, не в упрек  мрачно-сосредоточенному Достоевскому, никогда не мог спокойно видеть чувственной красоты окружающего мира. Даже после «опрощения», когда проповедовал добродетельный отказ от всех наслаждений этого мира. Это подтверждается рассказом близкого друга и соратника (они вместе собирали средства на переселение духоборов в Канаду) Толстого революционера и театрального деятеля  Леопольда (Левушка) Сулержицкого:


«Сулер рассказывал: он шел со Львом Николаевичем по Тверской. Толстой издали заметил двух кирасир. Сияя на солнце медью доспехов, звеня шпорами, они шли в ногу, точно срослись оба, лица их тоже сияли самодовольством силы и молодости.
Толстой начал порицать их:
- Какая величественная глупость! Совершенно животные, которых дрессировали палкой...
Но когда кирасиры поравнялись с ним, он остановился и, провожая их ласковым взглядом, с восхищением сказал:
- До чего красивы! Римляне древние, а, Левушка? Силища, красота, - ах, боже мой! Как это хорошо, когда человек красив, как хорошо!»


Тут я, пожалуй, сделаю еще одну «остановку по требованию».

Уже здесь в эмиграции один мой знакомец, с которым мы, заранее сговорившись, одновременно перечитывали «Анну Каренину», сказал мне, дойдя до финала, примерно следующе: «Ночью проснулся, думал об Аньке, встал, закурил, бегал по дому, и чувствовал ее боль, как ей было невыносимо больно перед ЭТИМ». Я, помню, радостно его слушала, но попросила называть ее Анной, т.к. мне она тоже, как легко догадаться, не посторонний человек.


Read more...Collapse )

А вот - начало лекции о Достоевском Владимира Набокова:

«Я испытываю чувство некоторой неловкости, говоря о Достоевском. В своих лекциях я обычно смотрю на литературу под единственным интересным мне углом, то есть как на явление мирового искусства и проявление личного таланта. С этой точки зрения Достоевский — писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками непревзойдённого юмора, которые, увы, чередуются с длинными пустошами литературных банальностей«.

Для сохранения необходимого баланса стоит  рассказать и о визуальном шоу, проведенном когда-то Набоковым, где он с ловкостью циркового фокусника застолбил непререкаемо главенствующее место Толстого в русской литературе:

«...Внезапно Набоков прервал лекцию, прошел, не говоря ни слова, по зал, тяжело прошествовал по всему проходу между рядами, провожаемый изумленным поворотом двух сотен голов, и молча опустил шторы на трех или четырех больших окнах... Зал погрузился во тьму. ...Набоков возвратился к эстраде, поднялся по ступенькам и подошел к выключателям. “На небосводе русской литературы, - объявил он, - это Пушкин!” Вспыхнула лампа в дальнем левом углу нашего планетария. “Это Гоголь!” Вспыхнула лампа посередине зала. “Это Чехов!” Вспыхнула лампа справа. Тогда Набоков снова спустился с эстрады, направился к центральному окну и отцепил штору, которая с громким стуком взлетела вверх: “Бам!” Как по волшебству в аудиторию ворвался широкий плотный луч ослепительного солнечного света. “А это Толстой!” - прогремел Набоков».

Это был отрывок из воспоминаний студента  Корнельского университета, будущего биографа Набокова, Альфреда Аппеля.  В 50-х годах он слушал там курс лекций Набокова по истории русской литературы. А как вам «световое шоу» Набокова? Не правда ли, куда нам с нашим жалким «Power Point Presentation« до его изобретательной наглядности, да еще в сочетании со столь изысканной простотой.

В процессе написания этого текста, я впервые обратила внимание на  одно любопытное, но, по всей видимости, не  случайное совпадению. Оно заключается в том, что,  вослед Бунину и Набокову, и два других моих любимейших автора, Марк Алданов и Томас Манн, боготворили Толстого. Алданов - автор гениальнейшего эссе «Загадка Толстого», по следам которого Бунин написал свое  «Освобождение Толстого». Томас Манн в  «Гете и Толстой», поставив последнего вровень с Гете, придал ему этим незыблемый статус литературного олимпийца. Правда, у него же есть работа о Достоевском, но под красноречивым названием «Достоевский, но в меру».

Между тем, мое «западание» на Толстом было вызвано не только тем, что художественный мир первого мне куда ближе. Толстой покорил меня тем, что he walked the talk, то есть, жил, как проповедовал, чего при всем желании не скажешь о Достоевском.

Назойливая христианская проповедь и сострадание Достоевского к сирым мира сего мало чем отличались от толстовских. Только вот самому Федору Михайловичу все это ничуть не мешало жить в достаточной удаленности  от декларируемых идеалов. Будучи отменным мещанином в семейной жизни, он никогда не составил бы завещания, отнимающего доходы от будущих изданий своих книг у собственных детищ. Толстой же, отказываясь от авторских прав, мечтал обеспечить мир дешевыми, а значит доступными изданиями своих книг, в чье благотворное влияние на погрязшее в грехах человечество он свято верил. Это был его, Толстого, недосягаемый по наивному благородству проект. Ради его осуществления он пошел на неразрешимый конфликт с семьей, что ускорило его уход и смерть.

Еще в одном важнейшем вопросе Достоевский заметно проигрывал в моих глазах Толстому. Толстой в своем знаменитом «Ответе Синоду на Отлучение» высказал удивительное суждение о соотношении истины и христианства:


«…Я начал с того, что полюбил свою православную веру более своего спокойствия, потом полюбил христианство более своей церкви, теперь же люблю истину более всего на свете. И до сих пор истина совпадает для меня с христианством, как я его понимаю».

А вот начетнический  ответ Достоевского о том же:

«Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

Надо сказать, что история отпадения Толстого от канонического христианства – это сама по себе необычайно увлекательная, но требующая отдельного разговора, тема. Здесь ее можно коснуться лишь по верхам, пунктиром…

В своем ответе на решение Синода Толстой признал его справедливость, и еще раз повторил, что отвергает «непонятную Троицу», «не имеющую смысла басню о падении первого человека» и «кощунственную историю о Боге, родившемся от девы…». Дерзкий еретик, он дошел до полного окаянства, отрицая акт Воскресения,  на чем сходились даже самые крайние протестантские течения. Учение Церкви он называет «коварной и вредной ложью, собранием самых грубых суеверий и колдовства, скрывающих смысл христианского учения». К примитивному колдовству Толстой относил все церковные Таинства, от крещения ребенка и венчания до исповеди и причастия. О крещении писал так: «…чтобы ребенок, если умрет, пошел в рай, нужно успеть помазать его маслом и выкупать с произнесением известных слов»; о главной составляющей христианского богослужения, евхаристии, т.е. таинстве причастия, и того хуже. Прочтите описание тюремной литургии в первой части «Воскресения», начиная со слов «Сущность богослужения состояла в том, что предполагалось, что вырезанные священником кусочки и положенные в вино, при известных манипуляциях и молитвах, превращаются в тело и кровь Бога…».

Прочитавшему до конца это кощунственное с точки зрения любого воцерковленного христианина описание, откроется, что Синод еще поступил с Толстым очень мягко, всего лишь зафиксировав его добровольное отпадение от православной церкви, но, не предав его при этом анафеме.

В том же ответе Синоду 1901-го года Толстой сформулировал свой собственный, оставшийся неколебимым до конца жизни, постулат веры.


«Верю я в следующее: верю в Бога, которого понимаю как дух, как любовь, как начало всего. Верю в то, что он во мне и я в нем. Верю в то, что воля Бога яснее, понятнее всего выражена в учении человека Христа, которого понимать Богом и которому молиться считаю величайшим кощунством. Верю в то, что истинное благо человека - в исполнении воли Бога, воля же его в том, чтобы люди любили друг друга и вследствие этого поступали бы с другими так, как они хотят, чтобы поступали с ними, как и сказано в Евангелии, что в этом весь закон и пророки…Верю, что для преуспеяния в любви есть только одно средство: молитва, - не молитва общественная в храмах, прямо запрещенная Христом, (Мф. VI, 5-13), а молитва, образец которой дан нам Христом, - уединенная, состоящая в восстановлении и укреплении в своем сознании смысла своей жизни и своей зависимости только от воли Бога».

Толстой, как и положено истинному гению, всю жизнь думал и писал «поперек линованной тетради». Этот непременный атрибут сверх-одаренности обычно вызывает к его носителю полярно противоположные чувства. Так случилось и с Толстым. Российское общество раскололось надвое. Почти религиозное поклонение – у одних, ненависть и проклятия – у других.

Протоирей Иоанн Кронштадтский, приобрётший к началу века громадную популярность во множестве слоев российского общества, неоднократно молился о смерти для Льва Толстого:

Из дневника протоирея Иоанна, 6 сентября 1908 г.:


«Господи, не допусти Льву Толстому, еретику, превзошедшему всех еретиков, достигнуть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы, Которую он похулил ужасно и хулит. Возьми его с земли — этот труп зловонный, гордостию своею посмрадивший всю землю. Аминь».

Говоря о Толстом и Христианстве, было бы малодушно не коснуться темы, «Толстой – как проповедник «непротивления злу насилием», где у нас Левочкой вышли принципиальные разногласия, Именно он ввел само это словосочетание и стоящее за ним понятие в русский язык, используя его  в качестве базисного принципа своего философско-религиозного учения («толстовства»). Сущность его покоится на загадочно-непостижимой евангельской заповеди «о подставлении другой щеки», но Толстой своим неотразимым и страстным пером придает этому, казалось бы, сходу отрицаемым здоровым инстинктом постулату Нагорной Проповеди, неопровержимость аксиомы.

Вот и мне на заре туманной юности толстовские аргументы в пользу тезиса «побеждая злых, мы множим Зло», показались абсолютно неопровержимыми, и на многие годы определили мое мировоззрение. Не принимая, разумеется, крещения, я, тем не менее, искренне уверовала в сущность этого неотразимого для молодых чистых душ тезиса.

Я говорила себе: Если все будут так поступать (т.е. откажутся от ответного насилия по отношению к Злым, чтобы не множить Зло), только тогда и исчезнет Зло, и люди перестанут убивать, истязать и мучить друг друга. Да, признавала я, это будет длинный путь, так как нужно время, чтобы «истина дошла до очагов». Но ведь «око за око» будет только геометрически преумножать Зло, даже в самой далекой перспективе.

Так я думала многие годы, хотя практически всем людям из моего тогдашнего окружения воззрения мои представлялись довольно дикими, чтобы не сказать больше.

Рассказ о побудительных мотивах, заставивших меня отказаться от этой, возможно, самой обольстительной из всех иллюзий, созданных человечеством за всю его долгую историю, выходит за рамки этого текста. Очевидно, что это было не решение, а процесс, долгий и мучительный, который закончился уже здесь, в Америке, когда я не только поняла, но и по Толстому, «всем своим существом ощутила», что прущее на человечество очередное Зло, сменив нацистскую фуражку на клетчатую арафатку, «огромно, стозевно и лаяй». Мне, открылось, наконец, истинное положение вещей. Оно заключалось в том, что ждать, когда «истина дойдет до очагов» тех, кто в очередной раз заявил свое право на насилие, это именно и есть тот род саморазрушительного безумия, которого, цинично осклабясь, нетерпеливо ждет от нас Зло. Но почему прозрение наступило так поздно? Как я вообще могла когда-нибудь  прельститься этой безумной теорией?  Единственно возможный ответ: гипнотическое влияние Толстого.


Ну, все. Будем считать, что тема вечного противостояния Толстого и Достоевского хотя бы на самом поверхностном уровне исчерпана.

Окончание здесь
Начало Часть 2 Часть 3 Окончание

Рука протянутая через поколения

Я слышу все томленье духа,
С Еклезиаста до меня

Александр Солодовников

Говорят, что в отличие от «исследователя демонов человеческой души» Достоевского, Толстой старомоден, дидактичен, не вписывается в контекст современного и насущного, ни в жизни, ни в литературе.

Ну, это как для кого. Для меня ничего современней, насущней и книг Толстого и истории его жизни не существует. Если не бояться пафоса, то Толстой, как он сам сказал когда-то о книгах Герцена, это рука, протянутая через поколения. Надо только дотянуться до нее...


Мне жаль людей, не читающих Толстого.

Они не прочли «Записки сумасшедшего» - небывалое до того в мировой литературе описание внезапного,  неконтролируемого приступа тоски, отчаяния, и страха, поразившего вполне благополучного, здорового, и состоятельного человека, и от которых ему, как бы он не уговаривал себя, не убежать, не спрятаться, не спастись. В учебники по психиатрии оно вошло под именем «арзамасский ужас», который по Толстому – « красный, белый, квадратный…».


Надо заснуть. Я лег было. Но только что улегся, вдруг опять вскочил от ужаса. И тоска, и тоска, такая…,какая бывает перед рвотой, только духовная. Жутко, страшно, кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жизни страшно».

Сегодня героя автобиографических «Записок сумасшедшего» непременно «посадили» бы на прозак, или другие антидепрессанты.

Этот ужас когда-нибудь испытывал каждый из нас. Он, как и сам Толстой, вечен, вне временен, а значит, – современен.

Выбросившие Толстого из свой жизни, не поймут, стоя у смертного одра близкого, какое таинство совершается в нем в эти последние мгновенья его земного существования. Ведь они не прочли «Смерть Ивана Ильича», в душу которого именно в этот наивысший экзистенциальный момент жизни своего героя каким-то сверхъестественным чутьем удалось проникнуть его творцу. Что может быть современнее ощущения ничтожности прожитой жизни в виду приближающегося ее конца?

Один мой знакомый обмолвился как-то, что в аккурат каждый год накануне Судного Дня (Йом Киппур) перечитывает «Смерть Ивана Ильича». Ничего бы в этом не было удивительного, если не знать, что человек этот – кроме того, что физик и профессор одного из израильских университетов, еще и ортодоксальный еврей. Так вот, в этом тексте Толстого, сказал он мне, он находит такие глубины, которые сопоставимы для него только с непостижимыми тайнами Талмуда. Из своих частых набегов на Питер,  я, если повезет, привожу новые книги по Толстому, которые покупаю обычно в двух экземплярах, для себя и для него. Он навел меня на «Загадку Толстого»  Алданова.  Глупо даже спрашивать, является ли этот человек моим «братом во Толстом».

Как-то мне попался на глаза результат интереснейшего опроса проведенного в Англии среди более чем тысячи респонденток в возрасте от 18 до 25 лет.

Так вот оказалось, что две трети из опрощенных молодых женщин предпочитают большую грудь высокому IQ. Они верят, что в этом случае им будет легче вызвать к себе романтический интерес мужчины. Результаты опроса вызвали недоумение у лица, его проводящего, который не мог понять, как в наше время женщины могут ставить «внешность» выше «ума».

Этот человек наверняка не читал «Крейцерову Сонату». В противном случае, он понял бы, что удивляться нечему, и что в этом деле « нет ничего нового под солнцем», о чем бесстрашно не сказал бы Толстой 150 лет назад.


«…Ведь мы, мужчины, только не знаем, и не знаем потому, что не хотим знать, женщины же знают очень хорошо, что самая возвышенная, поэтическая, как мы ее называем, любовь зависит не от нравственных достоинств, а от физической близости и притом прически, цвета, покроя платья. Скажите опытной кокетке, задавшей себе задачу пленить человека, чем она скорее хочет рисковать: тем, чтобы быть в присутствии того, кого она прельщает, изобличенной во лжи, жестокости, даже распутстве, или тем, чтобы показаться при нем в дурно сшитом и некрасивом платье, - всякая всегда предпочтет первое. Она знает, что наш брат все врет о высоких чувствах - ему нужно только тело, и потому он простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма не простит. Кокетка знает это сознательно, но всякая невинная девушка знает это бессознательно, как знают это животные…».


Read more...Collapse )
Начало Часть 2 Часть 3 Окончание


Есть, говорят, в архиве фильмов ветхих,
теперь мигающих подслеповато,
яснополянский движущийся снимок:
старик невзрачный, роста небольшого,
с растрепанною ветром бородой,
проходит мимо скорыми шажками,
сердясь на оператора. И мы
довольны. Он нам близок и понятен.
Мы у него бывали, с ним сидели.
Совсем не страшен гений, говорящий
о браке или о крестьянских школах...
И, чувствуя в нем равного, с которым
поспорить можно, и зовя его
по имени и отчеству, с улыбкой
почтительной, мы вместе обсуждаем,
как смотрит он на то, на се…

Набоков,"Толстой".


В годы моего студенчества существовал негласный кодекс, которому должна была следовать любая уважающая себя питерская девица. Он заключался в абсолютном предпочтении черного кофе - чаю, коньяка - ликерам, джаза - фолку и Достоевского - Толстому. Родившись и выросши в «городе на Неве», я, тем не менее, проигрывала тут по всем пунктам. Первые три – пустяшные, о четвертом же стоит поговорить. Тем более, что в этом году исполнилось 190 лет со дня рождения Толстого. А еще потому, что на дворе стоит поздняя осень – самое что ни на есть толстовское время. Время его ухода и смерти. Писать о таком нечеловечески громадном явлении как Толстой в терминах формального литературоведения не по моим малым силам. А вот если стихийно, в свободном формате, с вольными остановками на «примерах из личной жизни» и, вообще, как бог на душу положит – вполне по моим.

Вначале была «Исповедь»…

Я полюбила его, полюбила в чем была, еще студенткой.

Но пришла к Толстому противоестественным путем: взрослыми глазами прочла после школы не «Анну Каренину», а «Исповедь». Даже на фоне трех других известных человечеству «Исповедей», толстовская пронзает какой-то мучительно беспредельной, до полного самоуничижения открытостью. Вот как, оборачиваясь назад, видит свою жизнь 54-летний автор. Ну чем вам не drugs, sex, and rock-n-roll:

«Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления, которого бы я не совершал…».

Все это сплошной самооговор и преувеличение. Он был молодым русским аристократом, вел обычную жизнь человека своего круга, и убивал, разумеется, только на войне. Необычной была неодолимая и мучительная попытка разрешить главный вопрос бытия, заданный им в «Исповеди» самому себе: «Какой смысл может быть в существовании, без остатка уничтожаемом смертью?»

Read more...Collapse )

О себе

Хозяйке этого ЖЖ "свезло" в жизни всего несколько раз, но зато по-крупному.
Первое: родиться и прожить лучшую часть жизни в Ленинграде, где с большим трудом и по абсолютному недоразумению пришлось закончить высшее учебное заведение имени Ульянова-Ленина.
Второе: давно сменив родной город на Сан-Франциско, не растерять способности описывать окружающий мир на кириллице.
Третье, последнее и главное везение - всегда находить друзей - от Москвы, Иерусалима, и Алма-Аты до Нью-Йорка, Атланты и Майями, которые разделяют давнюю и нездоровую привязанность автора к русской литературе.
Рассказы, очерки, эссе, переводы - журналы "Звезда", "Нева", "Лехаим", "22", "Nota Bene", "Слово/Word", альманах "Панорама",

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow