April 4th, 2018

сила меьшинства

Десять лет - БЕЗ НЕГО



Без него

В последнее время он часто говорил мне, что зажился, что пора прощаться. Я пугалась и кричала, чтобы он замолчал. Но он настал, этот день. Он всегда и неумолимо настает. День, когда мне пришлось звать рабая, чтобы он прочел над ним Кадиш.  День, когда все, кто его знал, получил от меня это письмо:
Друзья,
Мой отец умер в ночь с 6-го на 7-ое апреля, во сне, как праведник и любимец судьбы. Утром, когда я приехала, лицо его было – лицо спящего и не было искажено смертной мукой, а только чуть посерело сквозь загар. Он никогда не читал эти стихи Давида Самойлова, да и вообще считал поэзию баловством, но Господь был милостив к нему и испепелил ему силы прежде, чем допустил стать "никем":
Лет через пять, коли дано дожить,
Я буду уж никто: бессилен, слеп...
И станет изо рта вываливаться хлеб,
И кто-нибудь мне застегнет пальто...
Мать окликнула его утром, в начале девятого, удивившись, что он еще спит в это время, и позвонила мне… У него было несколько увеличено сердце, и ему уже давно было запрещено ездить на велосипеде и даже пешком было указано ходить только по плоской местности. Он также давно презирал все, что говорили ему и мы и доктора.
И заработал, в итоге, у Господа такую редкостно-прекрасную смерть.

За день до этого он на велосипеде пересек половину Сан-Франциско (который ни в одном месте не плоский), накопал на своем огороде молодой картошки, срезал целую охапку тюльпанов и в воскресенье вечером, когда мы пришли, мне все это вручил. Потом заставил прослушать записанные им накануне отрывок из балета Минкуса "Золотая рыбка" и сюиту Баха для виолончели в исполнении Миши Майского, и хотел, чтобы мы также послушали "Реквием" Моцарта. "Ну куда вы все время торопитесь, останьтесь, послушайте, ведь это такая прекрасная музыка", – упрашивал он. Но мы не остались. В понедельник мне предстоял первый рабочий день на новой работе и были всякие смешные и ненужные хлопоты в связи с этим. В эту ночь его не стало. Я уверена, что это случилось в 3:45 по полуночи. В это время я проснулась от сильного удара в сердце.
Брожу по дому и везде натыкаюсь на трогательно-прекрасные знаки его присутствия: цветы в вазах, малина, высаженная им в моем саду, полуразобранные велосипеды в моем гараже …
Здесь я, пожалуй, сделаю остановку, чтобы рассказать вам о той громадной роли, которую велосипеды играли в его жизни. Когда-то у нас с ним был один на двоих. А здесь он разжился целой коллекцией, из которой каждый раз любовно выбирал наиболее подходящий к той или другой оказии. Это напоминало гараж богатого коллекционера-автолюбителя. Были у него беспородные "рабочие лошадки" – ездить на огород. Был белоснежный с узкими шинами элегантный красавец –"Белый", который использовался только раз в году, что называется "на выход". В Йом Кипур он ехал на нем в синагогу, чтобы прочесть по отцу и сестре поминальную молитву Изкор. Потом он до самого конца службы вытягивал шею, напряженно ожидая, когда рав произнесет их имена. А дождавшись, закрывал лицо руками и никого не стыдясь, долго, со всхлипами плакал. От меня, уже на улице пытающейся его утешить, отворачивался, отмахивался, как от мухи. "А, что вы все понимаете", – такая у него была присказка, когда бы и кто ни заговорил об Аннополе, о страшной судьбе его сородичей... Хранил он свои двухколесные сокровища и запчасти к ним в специальной кладовке, выделенной для него в моём гараже. За несколько месяцев до того, как его не стало, к нам приезжал один наш старый знакомый из Нью-Йорка, знавший его по "прошлой жизни". Увидев парк разномастных папиных "коней" и мешки, под завязку набитые седлами, рулями, цепями и прочими аксессуарами, он воскликнул: "Да старик же их пиздит, ей богу, однозначно пиздит старые велосипеды на запчасти". В голосе его при этом звучал нескрываемый восторг. Я в ответ на это дикое замечание молча покрутила указательным пальцем у виска. А потом вдруг задумалась и припомнила, как он оглядывался на любой не пристегнутый велосипед, как я тащила его за руку, а он выкручивал ее, замедлял ход и по многу раз оборачивался на прельстивший его объект, как делают это трехлетние дети. В любом случае, разгадку этой волнующей тайны он навсегда унес с собой.
В последний год его жизни парк "новых старых" велосипедов стал увеличиваться с такой скоростью, что мы решили, что пришло время вмешаться в этот процесс.  "One - in, one - out", – такое невыносимое условие поставили мы ему. Он спросил с обидой: "Вам что, пустого места жалко?", но сделал вид, что согласился. Когда, уже без него, мы стали разбирать кладовку, стало очевидно, что хитрый старик выполнял только первую часть нашего условия. И правильно делал. С волками жить – по волчьи выть.
Еще не могу простить себе той душевной тупости, с какой все эти годы упорно тащила его в выходные "out", да еще нередко во всякие китайские и японские заведения с "непонятной едой". Он робел официантов, робко просил вилку взамен дурацких палочек, ронял на скатерть столовые приборы, проливал соусы, угрюмо и сосредоточенно ел и как пленник, при первой же возможности, не дожидаясь нас, вырывался наружу. Если на пути ему попадались ожидающие свободный столик посетители, он запросто приглашал их немедленно занять освободившееся рядом с нами место: "Плиз, плиз, мадам. Ай финиш, нау ю кэн сит". Люди смотрели на него, как на городского сумасшедшего. На последующие разъяснения по поводу дикости его поступка, – "папа, ведь мы еще не закончили есть, не расплатились", – он саркастически вопрошал: "Надо же, какие мы стали важные. А чем, интересно, эта старуха помешала бы вам доедать и расплачиваться?"
Буржуазная упорядоченность здешней жизни, ее умеренно-предсказуемый, скучный ход – это именно то, что было для него здесь самым невыносимым, если не ненавистным. Легкомысленно бросившись за мной к "другим берегам", он не смог полюбить эту страну именно за то, за что ее любят и ценят другие, обыкновенные люди. Такие, как я, к примеру.
Collapse )

сила меьшинства

Десять лет - С НИМ

Он убедительно пророчит мне страну,
Где я наследую несрочную весну,
Где разрушения следов я не примечу,
Где в сладостной тени невянущих дубров,
У нескудеющих ручьев,
Я тень, священную мне, встречу.

Баратынский





В этот апрельский день десять лет назад  он не знал, и мы не догадывались, что жить ему оставалось совсем ничего. Когда-то я пообещала ему, что расскажу об его безумном проекте   "сохранения еврейского генофонда"  как можно большему количеству людей. Я выполнила свое обещание. Мои трудноопределимые по жанру заметки были опубликованы в питерской "Звезде", в обще- американской "Панораме", в "Заметках по еврейской истории" Берковича, ну, и по мелочам, на сайтах и в местных  русскоязычных газетах  городов и весей Америки.
Для всех остальных, кто их знал,  наши близкие умирают один раз и безвозвратно становятся прошлым. Для них, остальных -  это если и трагическая, то все равно  точка. Для нас самих – это кольцевая дорога, которая никогда не кончается. По ней можно идти, идти бесконечно долго, неотвратимо  возвращаясь к той самой исходной точке,  с которой десять лет назад и начался  одинокий мой  путь.  Все кто терял – знают.
Зачем я ставлю этот пост?  Наверное, для того, чтобы, невзирая на  уже сказанное однажды, еще раз хоть ненадолго вызволить  его из клубящейся  тьмы небытия. Людям его  почти совсем уже вымершего поколения жизнь, еще в самом ее начале,  раздала безнадежно проигрышные  карты.  Они пережили голодное детство, государственный террор невиданного масштаба, воевали  на страшной войне, ютились в коммуналках, рождались и умирали на одной и той же кровати, ходили полжизни в одном костюме, никогда не обедали в ресторане. Они не были подвержены "культу культуры", как мы. Им надо было выживать. Но они были самобытнее, жовиальнее, и, по большому счету,  значительнее нас.  Не по чину мне судить о целом поколении. Но о своем отце могу сказать не колеблясь, что рядом с ним,  творением  уникальным, ручной работы, созданным не по лекалу, а по наитию, "one of a kind", как говорят в стране, которую он так и не смог полюбить,  - что рядом с ним всегда ощущала себя  на весь остаток жизни запрограммированной, заурядной, такой как все.
Массовое, короче, производство. Ленточный  конвейер.
С ним


Я знала его всегда. Когда-то мне казалось, что он не похож на других взрослых людей. Жизнь подтвердила точность моих детских наблюдений. Сегодня ему восемьдесят. Живет он по-прежнему – безо всякой оглядки на то, что делают другие.

Он родился на Украине, в местечке Аннополь, через семь лет после отмены черты оседлости. В семье говорили на идиш. По Субботам мама зажигала свечи. Скудный быт, страшный голод 33-го – несчастные приметы его детства. В одиннадцать лет он потерял мать, в семнадцать, накануне войны, уехал под Одессу, учиться на сельского механизатора. Видимо, это был первый тайный знак фортуны. Ведь отъезд спас его от неминуемой и страшной гибели. Войдя в Аннополь, немцы истребили всех живущих там евреев, включая его отца и сестру. Он, быть может, последний и единственный на земле человек, в памяти которого живы уклад довоенного Аннополя и лица его обитателей. Неспроста, наверное, фамилия его в переводе с идиша означает - удача.
Он воевал. В составе Войска Польского дошел до Берлина. Вспоминать о войне, в отличие от многих своих сверстников, не любит. В ассоциациях ветеранов не состоит.
В середине пятидесятых он женихом приехал в Ленинград. Моя мать встречала его на Варшавском вокзале. Жених был небольшого роста, смуглый, лопоухий и очень застенчивый. В руках у него был фанерный чемоданчик. Содержимое чемоданчика было несколько странным для молодого человека выросшего в еврейском местечке – это были толстые русские книги. Давно став раритетами, они стоят в моем книжном шкафу: Герцен, Белинский, Писарев – солидные издания 1948-го года.


Когда мне исполнилось тринадцать, он убедил меня прочесть статьи Белинского. Именно с "обзоров русской литературы" Белинского и начался мой неутолимый интерес к этому предмету школьной программы. Последовавший за ним Герцен привил вкус к благородныму звучанию русской литературной речи. По сию пору свято верю, что вовремя вложить в руки своего говорящего по-русски дитяти "Былое и Думы" – это лучшее из того, что отец может сделать для его будущего.
Вскоре по приезде он "устроился" слесарем-водопроводчиком в цех вулканизации резины объединения "Красный Треугольник". Цех принадлежал к категории вредных и сулил тем, кто доживет, ранний выход на пенсию. Он проработал на этом недоброй памяти предприятии на Обводном канале тридцать пять лет, оставась при этом абсолютным и убежденным трезвенником.
Чтобы в последнем факте разглядеть элемент личной доблести, надо знать, что кроме него на Красном Треугольнике не пили разве что станки по нарезке стелек для галош, да и то лишь потому, что не могли в обед сбегать за угол в гастроном.
Но самое удивительное заключалось в другом.
В том поразительном факте, что он неизменно пользовался любовью и уважением своих запойно пьющих коллег по вредному цеху, которые лишь иногда ласково пеняли ему за неизменный отказ быть "третьим". Любому человеку, знакомому с российской действительностью, известно, что дружба одного непьющего члена коллектива с его остальным, пьющим составом – явление, само по себе хотя и прекрасное, но на святой Руси редкостное как звездопад или лунное затмение.
Когда-то в годы далекой студенческой юности под влиянием его разговоров о благотворной роли физического труда в формировании личности я устроилась на любимый папин завод, в качестве разнорабочей. Приписали меня к цеху резиновой обуви. Цель при этом преследовалась двойная: ощутить на себе это самое благотворное влияние, а также заработать деньги на поездку к морю.
На работу мы ездили вместе. Рабочий день начинался в шесть тридцать. Через неделю я начала плакать по утрам. Он же, неизменно излучая бодрость и жизнелюбие, явно ощущал себя основателем никому доселе неизвестного образования – еврейской рабочей династии.

Collapse )