January 2nd, 2017

сила меьшинства

"В Петербурге мы сойдемся снова..." - как бы травелог, но не совсем.

Начало. Продолжение здесь.

В начале октября я две недели была в городе своего детства.
Впечатления от двухнедельного пребывания в Санкт-Петербурге вошли в текст, трудно определимый по жанру для самого автора.
Это вышло слабее моего же "Травелога по Вайлю" . Просто время идет, и мы другие, и жанр другой...Ну, что вышло, то вышло.
Называется "В Петербурге мы сойдемся снова...", состоит из трех частей и опубликовано на Чайке:

Первые две части- "У Тютчева на Новодевичьем" и "С Мелиховым на Фонтанке".
и
Последняя часть "В Питере - есть! О ресторанном деле Санкт-Петербурга".

Но они на сухую опубликовали, без фотографий. Поэтому воспроизвожу здесь, у себя, с таким же делением, и с "to be continued"


******

"В Петербурге мы сойдемся снова..."

От локального, но всепроникающего смрада американской предвыборной кампании хорошо лечиться отбыванием в другие пределы, что и было сделано. В начале октября отъехала в Санкт-Петербург. Там прижилась, как не уезжала. Здесь по возращении - ужасающий jet lag. В семь вечера как подкошенная падаю в кровать, подымаюсь в два по полуночи - соседи напротив еще не легли - у них окна светятся - и бодро бегу на кухню - завтракать. А чем до утра ночь коротать? Можно, конечно, до самого рассвета слагать стихи. Ну, а если "лета к суровой прозе клонят, лета шалунью рифму гонят", то почему бы о поездке своей последней не припомнить, пока не затерлось.

Вот из памяти - фрагментами.

У Тютчева на Новодевичьем

Когда сочувственно на наше слово
Одна душа отозвалась —
Не нужно нам возмездия иного,
Довольно с нас, довольно с нас...

Ф. Тютчев

Самолет приземлился в Пулково в ранних сумерках. В аэропорту меня встречает человек, которого я знаю...цифра звучит страшновато... ну, скажем так, - со времен нашей общей студенческой юности. Я называю его детским именем. Он - один из немногих, кто помнит мою девичью фамилию. Когда в той, прошлой жизни, мне было восемнадцать, а ему пятью годам больше, мир делился для меня на две неравные части. В одной, большей, был он. В другой - весь остальной мир.

Мы едем по Московскому Проспекту.

- Где-то здесь должно быть Новодевичье кладбище, - говорю я.
- Ты от недосыпа Петербург с Москвой перепутала? - осторожно спрашивает он, зная, что летела я сюда почти сутки, а в самолетe обычно не смыкаю глаз.
- Ты просто не знаешь, и я в тот приезд еще не знала, там могила Тютчева на монастырском кладбище, а я никогда не была...

Когда мы вышли из машины, ранние сумерки успели смениться поздними, и сторож - молодой узбек-гастарбайтер уже закрывал ворота кладбища, при котором он безвыходно живет в неказистой сторожке, окнами в землю. О русском поэте Тютчеве он, разумеется, не слышал. ("Пушкин слишял!"). Русское православное кладбище при действующем женском монастыре. Если не враждебный, то чуждый и непонятный ему мир, в котором день за днем в унылом одиночестве проходит его жизнь, его единственная и неповторимая жизнь...Мой спутник, как будто услышав эти мысли, пресек их суровой правдой жизни: Ты его не жалей, он здесь сидит, чтобы деньги домой посылать. Они рано женятся, там у него, можешь не сомневаться, семья, дети...

За небольшую мзду нам было дозволено войти. Старые кладбища в этих краях, да еще в осеннюю пору, да в еще не погасшие сумерки - таинственно прекрасны. Как будто идешь через вековой лес с белеющими меж багряного и золотого крестами. За нами увязалась компаньонка сторожа, судя по имени "Анфиса", наверняка доставшаяся ему от его русского предшественника. Анфиса, невзирая на свое жеманное имя, обладала вполне заурядной кошачьей внешностью. Постылое однообразие ее жизни нарушалось лишь редкими паломниками, вроде нас.

Collapse )
сила меьшинства

В Петербурге мы сойдемся снова.. - В Питере - есть!

Продолжение. Начало здесь


В Питере - есть! О ресторанном деле Санкт-Петербурга

Если некто, кем вы беспредельно
восхищаетесь и кого уважаете,
погружен в особенно глубокие раздумья,
наиболее вероятно, что это раздумья об обеде.
Из новых законов Мерфи

Давайте сделаем небольшое отступление из мира непреходящих духовных ценностей и эстетических наслаждений в мир наслаждений другого рода, гастрономических, к примеру. Тем более, что оба эти мира неразрывно связаны, и я берусь это доказать.

Итак, давайте поговорим "об еды".

В дореволюционном европеизированном Петербурге, столице громадной империи, процветали все виды ресторанного бизнеса: от дешевых трактирных домов со столующимися квартирантами до роскошных дорогих ресторанов с изысканной кухней, на манер фешенебельного "Палкина" на Невском. Революция безжалостно разрушила все это великолепное разнообразие, позволив возродить ресторанное дело лишь в период нэпа и для совершенно иной клиентуры.

Во времена развитого социализма ресторанный общепит Ленинграда, конечно, существовал, но как бы отдельно от его жителей, большинство которых ни разу в своей жизни от рождения до смерти не переступило порог такого рода заведения. Зарплата в 120 рублей как-то не располагала к ресторанным кутежам. Астория, Метрополь, Кавказский - эти звучные названия были конечно на слуху у всех, включая нас с мужем. Но в силу скудного инженерного бюджета, мы, под видом воскресного похода в ресторан, водили нашего малолетнего тогда сына в "Молочное кафе" на Невском. Заурядные ленивые вареники, которые он там в пугающем количестве поглощал, еще долгое время ассоциировались у него с изысканной ресторанной едой. Вне дома еда всегда вкуснее - это базисная предпосылка любого ресторанного бизнеса.

"И прошло с тех пор целых тридцать лет, протекло, как песок в корабельных песочных часах"... И вот, возвратившись из своей последней поездки в Санкт-Петербург образца 2016 года, свидетельствую как на духу, что в 21-веке ресторанный бизнес этого
города возродился, если не в дореволюционном своем великолепии, то уж наверняка - в былом его разнообразии.

Рестораны с кухней всех существующих в подлунном мире народов и этнических меньшинств, английские пабы и немецкие пивные, итальянские траттории и французские кондитерские, русские рюмочные, трактиры и блинные - только на Рубинштейна, которая в длину не более 400 метров - их с добрый десяток. А уж во всем городе - многие сотни. И в каждом - своя эстетика, своя особая стилистика интерьера, свой уникальный полиграфический дизайн многостраничного меню. Все работает на "свою" клиентуру, все, начиная с названия, соответствует специфике кухни и историческим привязкам, если таковые существуют.

Есть ресторан "Уставшие от счастья", с приглушенным светом, сибаритски мягкой мебелью, и изысками французской кухни, вроде фуа-гра и копченных улиток.

Есть - "Достоевский", с классической русской кухней, окнами на Владимирский Собор, прихожанином которого был, как известно, живший неподалеку писатель. В меню с дореволюционной орфографией вдумчиво подобраны цитаты из романов Достоевского именно о тех блюдах, которые можно здесь заказать.

Есть ресторан с игривым названием "Мы же на ты", облюбованный одиночками. Там полумрак, интим, тихая музыка под Джо Дасена, и столики только на двоих. Говорят, что для самых настойчивых посетителей вывеска постепенно преобразуется в "Мы женаты".

Есть трактир "Трын-Трава" - в чистом виде русский дореволюционный трактир с суточными щами, пельменями под водку, жаренными пирожками с начинкой семи сортов, со скамьями вдоль столов и половыми в сапогах с полотенцами через плечо.

Collapse )