September 2nd, 2016

"У подъездов в Израиле ящики с русскими книжками..."

Намедни попались мне на глаза "Русские книги в Израиле" за подписью Марка Шехтмана. Прочла и растрогалась ужасно. Или расстроилась. Стихотворение длинное, но ничего не поделаешь, привести его надо целиком.

Что морочить вам голову сказками или интрижками,
Если рядом сюжет очень горестный и настоящий?
У подъездов в Израиле ящики с русскими книжками,
Будто траурный знак, появляются чаще и чаще.

Через Чехию, Венгрию, Австрию и Адриатику
Мы за взятки везли, превышая пределы загрузки,
Философию, физику, химию, и математику,
И Толстого, и Чехова – всё, как понятно, по-русски.

А когда на таможне уже и за доллары медлили
Брать багаж – перегруз, мол! – тогда эмигрант непреложно
Оставлял половину ковров, и посуды, и мебели,
Но не книги, поскольку уехать без книг – невозможно!

Цену мы себе знали и были не глупыми, вроде бы,
Но как много углов оказалось в обещанном круге...
И не шибко счастливые на исторической родине,
Русским словом спасались мы, книгу раскрыв на досуге.

Нанимались на всё, до рассвета вставали в полпятого
– и за швабру, и лом, и лопату! – а чтоб не дичали,
Судомойка-филолог в уме повторяла Ахматову,
А маляр-математик листал Фихтенгольца* ночами.

Мы пробились к профессиям – к музыке, скальпелю, формуле,
И гортанный язык перестал тяготить, как вериги.
Мы остались людьми, мы судьбину поводьями вздёрнули! –
Но состарились люди, а рядом состарились книги.

Нашим детям и внукам иврит уже много привычнее,
Чем их простенький русский, бесцветный, как стены приюта.
И когда старики умирают, конечно, приличнее
Ящик с книгами вынести – вдруг пригодятся кому-то.

Вот такие приметы, печальные и настоящие,
Нынче в наших делах, в нашем доме, у нашего века.

Не считая своих – слава богу, не сложенных в ящики! –
Этих траурных книг у меня уже – библиотека...
------------------------------------------

Стихи несколько протокольные, как картины в стиле гипер-реализма. Но почему-то все равно сходу хватают за сердце и долго потом не отпускают. Надо полагать, что особенно пронзительную грусть стихи эти вселяют в сердца хозяев русских библиотек в Израиле и Америке, вернее, в сердца тех из них, которые читая - "милый друг, мы с тобой старики", понимают, что это уже о них. Можно допустить, что дите ихнее, когда-нибудь переехав по наследственному праву в их дом оставит родительские книги на полках из простого сантимента. Есть такой шанс. Невысокий, но есть. А если таковых (наследников) не имеется, то в строгом соответствии с шехтмановским сценарием бросят твоих буниных-набоковых, которыми спасался в первые самые страшные неутихающей тоской по дому годы эмиграции, - бросят их вместе с пушкиными-тютчевыми или на помойку или в камин. Гореть этот камин будет долго, очень долго.

Как-то оно здорово получилось у Марка Шехтмана единственно верными и точными словами, не пуская розовых слюней, передать неизбывное желание "пришельцев" всех времен и народов увидев "новое небо и новую землю" обустроить на ней свою старую вселенную. У "пришельцев" из России первый знак такой вселенной - привезенная "из дома" русская библиотека. Она дает им ощущение интеллектуального и душевного комфорта, даже если хозяева этих библиотек, "подвластные общему закону", давно перешли на "Кинделе" и прочую электронику. "Русские книги в Израиле" - это как спины уходящих стариков. Трогательно, трагично, сердце щемит, слезы на глазах и прочее. И над этими чувствами никакие рациональные доводы о естественной смене носителей информации не властны, что и удалось выразить Марку Шехтману в его стихах.

А знаете ли вы, что на "русские полки" американских публичных библиотек разрешается принимать книги на русском языке, изданные не раньше, чем 5 лет назад. Получается, что если вы, скажем, захотите одарить библиотеку своего дистрикта прижизненным изданием "Четок" той самой Ахматовой, стихи которой "судомойка-филолог в уме повторяла", то вам не удастся это сделать. Примечательно, что русская библиотекарша из Валнут Крик, (час езды от Сан-Франциско), прочтя засланные ей сегодня стихи Марка Шехтмана, горько заплакала. Автору наверняка было бы приятно это услышать.

А вот какая интересная перекличка вышла у израильтянина Марка Шехтмана с повестью "Семь дней Михаила Исааковича" израильского же автора Эдуарда Бормашенко. Вот "поток сознания" главного героя повести, израильского пенсионера, бывшего советского учителя математики, живущего в чуждом ему Израиле рефлексиями и тоской по прошлой жизни:
"Прихватить мешочек с мусором. Перед тем, как его завязать, изучаю его содержимое. Еще одна привычка. Я прохожу с Хиной (собака - ст) мимо мусорных баков. Возле зеленых, вонючих калош – аккуратная стопочка сочинений Горького, с переплета топорщатся оттиснутые горьковские усы. Значит, поблизости умер русский старикашка; внучки по-русски не читают и выносят книги на помойку. Иногда совсем недурные; их никто не подбирает. Там же окажется и Чехов".

Collapse )