August 31st, 2016

К имени моему - Марина прибавьте: мученица...

В этом году в последний день августа исполняется страшная дата. 75 лет со дня смерти Цветаевой. Ставлю свой старый пост.
------------------------------------------------------------


Устам платила я щедрой данью,
Я розы сыпала на гроба...
Но на бегу меня тяжкой дланью
Схватила за волосы Судьба!
Марина Цветаева

Цветаева писала о каком-то германском городке, мол, если бы здесь жил, или родился, или хотя бы останавливался Гете, этот городок обрел бы смысл. Марина Цветаева оправдала Елабугу.
Дом, в котором она свела счеты с жизнью, стал местом паломничества сотен людей. Гвоздь в сенцах – толстый, самодельный, с крупной шляпкой, вбитый в перекладину – священной реликвией.
Самоубийство, как известно, не событие, а процесс. Петля на ее шее начала стягиваться задолго до приезда в Елабугу. И даже задолго до возвращения в Москву, летом 1939-го. Из чего свивалась эта петля – история страшная, с длинными отступлениями в далекое прошлое, поэтому начать придется с последнего действия той драмы, о которой видавшая виды Надежда Мандельштам сказала: "Я не знаю судьбы страшнее, чем у Марины Цветаевой".
"Поглотила любимых пучина, и разграблен родительский дом". Один за другим сгинули в пучине Гулага дочь, муж, сестра. Вестей от них нет. У Марины не осталось никого – только Мур. Отец называл его "Марин Цветаев", так как сын и строптивым норовом и сверх даровитостью вышел в мать. Но эта схожесть не мешала ему – молодому "парижанину", сопротивляться ее тиранической опеке. "Вы похожи на страшную больную деревенскую старуху!" – кидает он ей.
Кроме панического страха за сына – нищета, бездомность, скитальничество по чужим углам. Все, кто знал ее в ту пору, вспоминают о ней почти одними и теми же словами: преобладание серых тонов в одежде, низкие каблуки, широкий пояс, янтарные бусы; руки – в серебряных, словно бы скифских, степных браслетах; нездешний, "парижский", хотя и застиранный шарфик на шее. Общее впечатление – нищая элегантность. Многие вспоминают, что походка у нее была прямая, твердая, почти мужская. "Семен Липкин свидетельствовал, что особенно тверд ее шаг стал, когда они пошли в Музей изобразительных искусств, созданный когда-то ее отцом, Иваном Цветаевым. Был декабрь 40-го… Дочку основателя никто не опознал, они долго бродили по египетскому залу, а потом направились в столовую Метростроя – их еще называли "обжорками" – есть суточные щи из кислой капусты".
Collapse )