February 25th, 2016

Youth

"И только не видно этого со стороны..."

Памяти друга




Я успела написать о нем в той маленькой повести о питерской жизни, где посвящение ему, и где он навеки пребудет молодым и прекрасным. Он прочел ее уже на пороге старости и по-детски обиделся на меня. Ему показалось, что он там выведен жалким никчемным смешным идеалистом.. "Это не я, это какой-то Васисуалий Лоханкин", - говорил он. Тогда мне стоило большого труда убедить его в безмерном обаянии главного героя моей истории.

Теперь он умер. Теперь никому ничего не нужно объяснять.

Полгода назад он начал задыхаться. Не сильно, но при любом движении и даже в разговоре. Думали - сердце не выдерживает долгих десятилетий алкоголя, курения. Забрали его в питерскую больницу, поставили какой-то стент. А оказалось - не сердце вовсе, а правое легкое уже съедено почти и опухоль проросла в трахею. Из больницы его привезли домой, туда, где он так давно жил затворником, один, один, всегда один, со своими никому теперь не нужными книгами. И перед тем, как перебраться в предпоследнее свое пристанище, он успел разослать нам, о которых у его любимого Чичибабина - "ушли бродить по белу свету мои друзья", - электронные письма, успел через океан поговорить с нами по скайпу.

Тогда, позвонив мне в первый вечер после больницы, он тихо и буднично сказал:
Ох, дружочек, мне так дыханья в легких не хватало, что дальше я не в силах был идти, едва взойдя, я тут же сел устало... Я, по простоте своей не узнав встроенную цитату из дантовского Ада, закричала в скайповское окно: Боря, стучи соседям, вызывай скорую...

На мой дурацкий вопрос, а далеко ли хоспис от его дома, он ответил мне в своем последнем емайл так:

"Вообще-то, Сонечка, хоспис всегда приближен к дому. Помнится в юности прочитал на Серафимовском кладбище эпитафию следующего содержания:
"Не спеши прохожий, навести мой прах - ибо я уж дома, а ты ещё в гостях"
Это заведение находится рядом с больницей, где я уже успел провести приснопамятные пару недель. А хоспис я назвал бы предпоследним приютом "странника", а дальше:"Приют и вечный покой". Надеюсь, хоть покой я заслужил ...."

Collapse )

"Педро-Глюкман" и его корзина

О том, что мода убивать евреев еще не прошла, нету спора.
Это видит даже слепой. Остается только одна проблема:
каково лучшее средство против этой моды?
Зеев Жаботинский

Возможно, и даже, наверняка, что "Старую-престарую историю" Ромена Гари кто-то уже давным-давно не только прочел, но и накрепко связал с очередным постыдным проявлением у евреев "стокгольмского синдрома". А для меня, минуя расхожие и неточные ассоциации, финал только что прочитанного мною рассказа прочно и без остатка лег на бегущую новостную строку из Израиля.

Рассказ Гари опубликован под шапкой: "Качественная литература по будням. Коротко." Ну, не такая уж она оказалась качественная, да и не литература почти, а просто напросто всего лишь одна из бесчисленных вариаций "Ночного Портье", только безо всяких там фрейдистских штучек. Сюжетец этой истории, однако, стоит пунктиром передать, иначе трудно будет связать концы и начала.

Итак, два еврея, чудом дожившие до освобождения американцами немецкого концлагеря случайно (представьте себе, совершенно случайно) встречаются на окраине высокогорной столицы Боливии, Ла-Пас'ы, куда оба непостижимыми путями попали после войны. Один, потомственный портной Шоненбаум, открыл там пошивочное ателье, другой, под именем Педро, а как на самом деле оказалось, Глюкман, перегоняет через горные перевалы стада груженных товарами лам, которые служат местному населению в качестве вьючных животных наподобие верблюдов. "Педро-Глюкман" не верит, что кончилась война, что у евреев есть свое государство, армия, что они побеждают в войнах, и что их никогда не будут больше истязать в лагерях и гетто. Из-за пережитого в лагере кошмара он повредился в уме, и никак не может избавиться от терзающих его демонов страха. А хочет он лишь одного: чтобы весь мир оставил его в покое, дав ему дожить при ламах в безопасном статусе погонщика-индейца Педро. Шоненбаум берет Глюкмана, в прошлой жизни - тоже портного, в подмастерья. Работая рядом с другом-евреем несчастный как будто бы приходит в себя, и даже начинает мурлыкать под нос еврейские мелодии своего детства. Но по вечерам он куда-то перманентно исчезает, предварительно набрав полную корзину еды. Шоненбаум выслеживает Глюкмана и узнает, что ...

Collapse )