tuchiki

Categories:

Жильцы — часть 1

«Нева», февраль, 2014

Часть 1 --->Часть2 --->Часть3 

Я их не искала. Они сами меня находили. Начиналось, обычно, с телефонного звонка. И где только они брали мой номер? 

– Можно посмотреть вашу студию? 

– Мы не сдаем.

– Но у вас же все равно пустует внизу, и с мебелью, а мне жить негде. Ну, хоть на пару месяцев.

– Какого вы роста?

– А зачем вам?

– Если выше метра восьмидесяти, не тратьте зря время. Потолки внизу – два метра.

**********************

Роза и Муза

Первой студию обживала Роза. В низкие потолки она вписывалась с солидным зазором, сантиметров эдак в пятьдесят. Так что в этом смысле, Роза к нашему жилью вполне подходила. Перевозил ее сын – высокий невозмутимый красавец с роскошными мопассановскими усами. Роза не доставала ему до плеча. Было странно думать, что когда-то он целиком умещался в крошечном теле этой суетливой женщины. Сын приехал в Америку давно, и, по словам Розы, настолько "хорошо стоял", как она всем, включая нас с мужем, желала бы "стоять". Правда, о причине, позволившей сыну достичь такого благополучия, Роза умолчала. Почему он при таком достатке поместил ее жить в студии за гаражом, также осталось невыясненным. Зато прояснились другие, совершенно ненужные мне, детали из жизни Розиного первенца. 

– А рост-то, рост, вы видели такой рост у людей? Мальчик, тьфу, тьфу на него, был не в року, большой, на сухую не пролезал, а воды ж отошли, – говорила она так взволновано, как будто воды у нее отошли этой ночью, а не 35 лет назад. Эту волнующую историю из области акушерства и гинекологии Роза поведала мне еще в гараже в первые пять минут нашего знакомства. Чтобы ненароком не услышал сын, которым Роза явно гордилась и, судя по всему, немножко побаивалась, говорила она почти шепотом, который влажной скороговоркой вливался мне в самое ухо. Тогда я еще не знала, что Роза обо всем без исключения говорит необычайно быстро и, как бы, слегка задыхаясь от волнения. Нескончаемый поток сознания изливался из нее свободно, как на кушетке у психоаналитика. Что-то в этой опасливо–назойливой скороговорке и во всем Розином облике напоминало героиню известного чеховского рассказа, которая по утрам "пила кофей безо всякого удовольствия". Не подозревая об этом, Роза была еврейской разновидностью этого бессмертного женского образа. 

– Я по телефону забыла сказать, что с животными нельзя, – с трудом нашла я способ прервать Розу. 

– А кошек, как же шь, тоже нельзя? – почему-то переходя на еще более низкий шепот, спросила Роза, глядя на меня жалобными глазами чеховской просительницы.

– Нельзя, – строго подтвердила я. – А что, имеется кошка?

– Да нет же шь, – не очень уверенно сказала Роза. Но заметив мой насторожившийся взгляд, с досадой махнула рукой: "Та за каких кошек вы говорите? Кошки мои в Одессе все пооставались."

Несмотря на то, что знакомство с этой женщиной с самых первых минут отозвалось во мне тревожным предчувствием каких-то мелких неприятностей, выходило так, что по всем условиям Роза в жилички проходила.

Я показала ей, как прямо из студии выходить на задний дворик и договорилась о ежемесячной оплате – в начале следующего месяца за предыдущий. 

Объяснять ей, или кому угодно, почему с животными нельзя, я не собиралась. Мой бедный муж за сомнительное счастье жить со мной под одной крышей никогда не мог завести себе ни попугая, ни канарейку, ни, даже, морскую свинку, не говоря уже о собаке, или кошке...Когда у человека с юности бессонница – его свет лунный донимает, а уж домашние животные в деревянном, насквозь прослушиваемом доме, точно – лишние. Из–за этого у меня всегда было какое-то неясное чувство вины перед ним. Если бы он женился на нормальной женщине, то, наверняка, завел бы дома целый зверинец. А так, у него был только аквариум. Огромный, роскошный аквариум с красивой подсветкой, с морской флорой на дне и рыбами неправдоподобно-экзотических форм и расцветок. Рыбы молчат – в этом их преимущество, но, с другой стороны, даже самую редкую золотую рыбку за ухом не потреплешь. Каждый раз, когда он заигрывал на улице с чужими собаками или ласкал в гостях хозяйских кошек, я с грустью сознавала, что лишила его удовольствия, легко доступного любому другому смертному. Нечто похожее испытывает, наверное, бездетная женщина, когда видит, с какой радостью ее муж возится с соседскими ребятишками.

Больше всего люди любят говорить о себе. Вот я, прямо на ваших глазах забросила Розу, как только заговорила о своей бессоннице. Хотя, вспоминать об этой женщине пока она жила у меня, мне, как раз, и хотелось не чаще одного раза в месяц – в день платежа. Просто в то время мне было вовсе не до жильцов. Если о Розином первенце можно было уже не волноваться, то наш как раз входил тогда в "переходный возраст" и до обморочного состояния пугал меня своими выходками. Каждый день новыми. Бесконечные вызовы в школу. Мелкое домашнее воровство. Заброшенные занятия скрипкой. Подозрительное окружение. Когда-то мне помогали такие старомодные средства от бессонницы как вечерние прогулки и стакан теплого молока на ночь. Но уже года за полтора до появления в нашем доме Розы не помогало ничего, кроме убойных доз снотворного, да и с ними ни разу не удалось доспать до будильника. Ни сделанные на заказ деревянные жалюзи, которые не пропускали свет даже днем, ни сверх–технологичный матрас, принимающий форму тела, не оправдали затрат.

Первую неделю Роза никак не обнаруживала своего присутствия. Живет себе человек и живет, никому не мешает. Вход, слава богу, отдельный. Неожиданности начались в конце второй недели. В субботу меня разбудил тошнотворно памятный с детства запах. Так пахла лоснящаяся жидкость, столовую ложку которой в меня насильно вливали по утрам начиная со старшего ясельного возраста. Да, сомнений не было – в спальне стоял невыносимый запах разогретого рыбьего жира. Кому-то это могло бы показаться не стоящим внимания пустяком. Кому-то, но не мне, в чьем организме, благодаря многолетней пытке тресковым жиром, выработалось устойчивое отвращение к любым рыбным запахам. 

– Теплый воздух поднимается вверх, – напомнил мне, обладающий патологической памятью на все, чему его учили с первого класса средней образовательной школы, муж. Вникнуть в подробности закона Гей–Люссака, которые он начал мне неторопливо излагать, я не успела, так как нечесаная в ночной рубашке метнулась вниз по лестнице и, не постучавшись, рывком открыла дверь в студию. 

Розы в комнате не было. На столе, посреди неубранной с завтрака посуды, сидела... черная кошка и в упор смотрела на меня тревожными желтыми глазами. В следующее мгновение передо мной в режиме ускоренной перемотки промелькнуло все, что я слышала, читала или знала о людях-оборотнях, с небольшой остановкой сознания на голливудском сюжете "женщина-кошка". 

Одного этого сюжета вполне хватило бы на месяц вперед чтобы удовлетворить мою детскую страсть к сюрпризам, но в комнате в то утро обнаружился еще один загадочный предмет – православный образок, скромно притулившийся к задней стенке пустой книжной полки. Осмыслить причину появления иконки я была уже не в состоянии, так как сознание мое было на тот момент полностью оккупировано сколь внезапным, столь и чудесным преображением Розы в домашнее животное.

В комнате стояла невыносимая рыбная вонь. На отгороженной прилавком кухне исходило зловещим бульканьем и паром варево, источавшее то самое зловонье, которое за считанные минуты успело превратить мою спальню в непригодное для жизни помещение. 

В последующие пять минут между мной и возникшей из заднего дворика Розой (о, какую неподдельную радость испытала я в то утро, увидев на пороге студии свою постоялицу) произошел напряженный диалог, в результате которого мне открылось:

Что контрабандную кошку зовут Муза. 

Что ее вчера тайно внес в Розино жилище сын. 

Что Муза не может жить без отварных лососевых животиков из русского магазина. 

И, что Роза, в свою очередь, не может жить без Музы, которую она везла с собой из Одессы в специальной клетке, за что уплатила авиакомпании 200 долларов наличными. 

В ответ на это драматическое признание Розе было предложено покинуть студию, причем, в самом ближайшем будущем. В глубине души я даже обрадовалась такому простому способу избавиться от этой женщины. Совесть моя при этом оставалась чиста. Ведь решение аннулировать договор, условия которого злостно и умышленно нарушены одной из сторон, более чем справедливо.

Увы, принять справедливое решение – это одно. Это может любой. А вот привести его в исполнение – дано не каждому. Розе было 64 года, но у нее ничего не было. Ни мужа, ни денег, ни английского. Зато были неухоженные волосы, велфер и злая невестка.

– А шо ж, вы нас с Музой моей на улицу выкинете? К сыну ж нам возврата нету, там же шь невестка, – причитала Роза, ритмично, как часовой маятник, поводя головой слева направо – справа налево. При этом горестном раскачивании легкие ее волосы как феном разметало в разные стороны, и белоснежные корни предательски, аж на целых полпальца выступили посреди кокетливых рыжих кудряшек.

"Хну, наверняка, привезла из Одессы и раз в квартал сама втирает ее в свою дурную голову старой зубной щеткой. На велфер в парикмахерскую не набегаешься", – думала я, оглядывая небогатое Розино житье-бытье. 

Взгляд мой упал на стоящий в углу фикус, и я с грустью подумала, что все мы, как можем, обустраиваем на новом месте свою прежнюю вселенную. Треснутый горшок с фикусом каким-то непостижимым образом напомнил мне сиротскую неприкаянность первых лет эмиграции. И город, и люди – все чужое, ненужное.. и страшная, на уровне бреда или душевной болезни, годами неутихающая тоска по дому... 

Так воображаемая зубная щетка с побуревшей от хны щетиной и более чем реальный фикус в ностальгически-треснувшей кадке решили судьбу Розы и Музы еще на год.

Я предложила перевести Музу на сухой кошачий корм. Роза гордо отказалась: "Да вы ж не знаете мою Музу. Она шо, дурная – рыбу на кегли сухие обменивать?". Сошлись на том, что любимое кушанье для капризной Розиной любимицы будет готовится не чаще одного раза в неделю по понедельникам, а я в этот день, уходя на работу, буду плотно закрывать окна своей спальни. 

Со временем Розина жизнь стала входить в нормальную колею. Она начала посещать бесплатные английские курсы. И даже вставлять в разговор отдельные английские словечки. В основном, это почему-то касалось слова bus. Роза говорила: "я приехала басом". Или – "в басе китайцев – выдохнуть негде." Последняя фраза содержала намек на недовольство Розы этническим составом нашего интернационального района, в котором китайцы, действительно, составляли большинство. Китаянок она упорно именовала "китайками". Оказалось, что Роза была стихийной, неосознанной расисткой: то есть всех непохожих на себя людей считала как бы некоей досадной ошибкой природы. Поэтому было бы ошибочно предположить, что презирала она исключительно представителей монголоидной расы. Избегая дискриминации по этому признаку, она ничуть не меньше презирала, к примеру, негров. В центре города, куда она ездила постигать премудрости английского, ее не на шутку встревожило заметное преобладание черного населения. 

"Понаехало ж бандюгов со всей Африки. Куда ж только начальство смотрит?" – жаловалась Роза. 

Выяснилось, что простодушное незнание истории зашло у Розы так далеко, что она считала американских негров такими же недавними эмигрантами, как и она сама. С той лишь разницей, что ей пришлось в поисках счастья покинуть любимую Одессу, а неграм – родной африканский берег. 

В своем дикарском невежестве Роза не только пребывала, но и упорствовала. Когда я попыталась рассказать ей о Гражданской Войне между Севером и Югом, она равнодушно отмахнулась. Нас рознило все. Даже праздники. Она отмечала 8-ое марта и Новый Год по Григорианскому календарю. Мы – Еврейский Новый Год и Песах. На Песах мы, невзирая на наличие иконки и не задавая лишних вопросов, пригласили ее к себе. К истории Исхода Роза проявила такое же обидное равнодушие как и к истории Америки. Весь вечер, пока гости по очереди читали Агаду, Роза откровенно скучала, но заметно оживилась, как только вместо бессмысленно-частых обмакиваний непонятных предметов в соленую воду подали, наконец, бульон с клецками из мацы. Бульон с клецками Роза уважала.

На какое-то время мы совершенно забыли о Розе пока однажды, вернувшись с работы, не услышали на автоответчике вежливую просьбу как можно быстрее подъехать в ближайшее отделение полиции. На дворе было начало апреля – время школьных каникул. Сын, который за очередное мелкое хулиганство был посажен нами "под домашний арест", дома обнаружен не был. Это привело меня в ярость. По дороге я мысленно репетировала речь, в которой, как сейчас помню, несколько раз встречалось слово "доколе". Где в тот далекий весенний вечер был сын, не помню. Но в полицейском участке нас ждал не он. 

На краешке казенного стула в местном отделении полиции сидела, кто бы мог подумать? – сладкая парочка, Роза и Муза. Муза нагло развалилась на коленях хозяйки, чьи ноги в желтых детских сандалиях и носочках с кремовой каемочкой довольно основательно не доставали до пола. Роза медленно, но громко, говорила что-то двум необычайно заинтересованно внимающим ей черным полицейским. Свои мысли Роза излагала на единственно доступном ей языке, т.е. на русском. Это известный феномен. Люди, не владеющие языками, считают, что если очень медленно и громко говорить на родном языке, то шанс, что бестолковые иностранцы тебя поймут, резко возрастает. Точное содержание монолога Розы в полицейском участке память моя, увы, не сохранила. Но, клянусь, если бы я услышала: "На вид, может, я крепкая, а ежели разобрать, так во мне ни одной жилочки нет здоровой", – то ничуть не удивилась бы. Муза равнодушно скользнула по нашим физиономиям наглыми желтыми фарами с вертикальными отрезками зрачков и брезгливо отвернулась. Роза и полицейские, напротив, очень обрадовались нашему приходу. Из разговора с полицейскими выяснялось, что они приехали по звонку нашего соседа, который из окна спальни увидел на своем заднем дворе совершенно незнакомую ему женщину с черной кошкой на руках. 

Земля в наших краях стоит дорого и поэтому дома, разделенные на задних дворах заборами, стоят впритык. В этот злополучный день Муза внезапно решила прогуляться на соседском участке, проникнув туда через прореху в прохудившемся заборе. Роза, "спасая Музу", бесстрашно последовала за ней. Этот трюк удался ей исключительно благодаря ее на зависть миниатюрному сложению. Меня, к примеру, намертво заклинило бы на перевале. На ее счастье, Роза, попав в полицию, не растерялась и даже сумела воспроизвести на бумаге наш телефон. 

По пути домой Роза необычайно одобрительно отзывалась о черных полицейских, которые, невзирая на цвет кожи, понравились ей своей обходительностью. В свою очередь муж, с присущей ему обстоятельностью, начал излагать Розе юридические основы американского законодательства о неприкосновенности жилища. Но, сформированное при развитом социализме сознание Розы напрочь, с самого порога отвергало неприглядную сущность этих диких законов. Тогда я сказала:

– Роза, если вы еще раз это сделаете, вас посадят в тюрьму. И никто вам не поможет. Ни мы, ни сын.

– Так лучше ж мне в тюрьму, чем моей Музочке пропасть, – недрогнувшим голосом сказала Роза.

Я откровенно позавидовала Музе. В моем окружении не было никого, кто не раздумывая выразил бы желание отправиться из–за меня в тюрьму.

Прошло еще несколько месяцев, и Роза сообщила нам, что стоит в очереди на субсидированную квартиру, куда и собирается перебраться, как только ей исполнится 65. Юбилей Роза торжественно отметила в самом престижном русском ресторане. Все праздничные расходы взял на себя сын. Мы тоже оказались среди приглашенных, но под вежливым предлогом не пошли, хотя соблазн понаблюдать Розу в родной среде обитания был велик.

Вскоре после юбилея Роза и Муза исчезли. По-английски – не прощаясь. Встревоженные странным обстоятельством, что комната за гаражом вот уже несколько дней не подает признаков жизни, мы постучали в дверь. Ответом нам была тишина. В опустевшей студии, как в подъезде старого ленинградского дома, воняло кошками. В кладовой сиротливо покачивались пустые вешалки. На столе лежали ключи. 

Все гениальное – просто. Пока мы были на работе Роза вместе с Музой, фикусом и иконкой поменяла место жительства. 

Сын наш необычайно обрадовался внезапно вернувшейся в его распоряжение студии:

– Так вам и надо! Я вообще был против сдавать нижнюю комнату, – весело заявил он, узнав из наших разговоров, что жильцы съехали, не сказав "до свидания" и не заплатив за последний месяц. 

– Ты, вообще, молчи, – сказала я, – Роза с Музой – ангелы перед тобой.

А сама подумала, что я тоже "против сдавать нижнюю комнату".

– Роза с Музой были нашими первыми жильцами, но они же будут и последними, – сказала я себе.

Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.