tuchiki

Category:

"Вы не знаете, что такое Люша..." - памяти Елены Цезаревны Чуковской

Сегодня — пятая годовщина со дня ее смерти. Чтобы очароваться ею, необязательно даже читать изданные ею книги. Достаточно увидеть, как и что она говорит. Ну, скажем, в Школе Злословия, где она невольно, кроткой своей улыбкой, благородством речи и  стоящими за ее словами поступками, подчеркивает суетливую заурядность  двух нахрапистых ведущих, Танички и Дунички. Не уверена, что мой очерк ее памяти может заинтересовать многих, вернее, уверена в обратном. Но одного человека из моей френдленты, по имени Василий Куликов, он точно порадует.

*********************************************************************

На этот текст меня подвигнул вопрос одного моего знакомца, автора прекрасных литературоведческих эссе на темы русской классики. Увидав траурное объявление о ее смерти, он спросил: "А кто есть Елена Цезаревна Чуковская?" И тогда я подумала, ну, если уж он..., и засела писать очерк ее памяти, который можно рассматривать как развернутый ответ на вышеозначенный вoпрос.

С матерью, Л.К.Ч.
С матерью, Л.К.Ч.
С Дедом, К.И. Ч.
С Дедом, К.И. Ч.

Минувшей весной, после случившейся со мной невосполнимой потери, я решила навестить  родной город. Отдышаться, походить по местам, где рос мой сын, подумать о том, что делать дальше со своей жизнью. Остановилась в неслучайно выбранной гостинице на улице Рубинштейна. "Вы хотите номер окнами во двор или на улицу?" - спросили меня. "На улицу", - не раздумывая ответила я, зная, что буду жить напротив "утюга" - знаменитого питерского дома у пяти углов, где провели два счастливейших года свой жизни Лидия Корнеевна Чуковская, Митя Бронштейн и маленькая Люша. Мне хотелось по утрам видеть окна квартиры, где Люша усаживалась прямо на исписанные ее гениальным отчимом листы, а он не сердился и, аккуратно передвигая ее босые ножки, продолжал свой труд по космологии в ошеломительной для непосвященных области "расширения вселенной". Этот умилительный эпизод описан Лидией Корнеевной в "Прочерке" - предсмертной, без сомнения самой великой и самой дорогой для меня из всех ее книг. А издан и откомментирован "Прочерк" той самой "маленькой Люшей", Еленой Цезаревной Чуковской, известие о смерти которой пришло в эти дни из Москвы. Кто-то равнодушно пожмет плечами: 83 - возраст вполне солидный, а знаменитая фамилия никому не гарантирует бессмертия.

Того же, кто, зная о ней, отличал и любил ее, известие это сразит ощущением страшной и невосполнимой потери. С ее смертью осиротел дом-музей Чуковского в Переделкино. Еще в далеких 70-х она начала водить по нему первых посетителей, и потом до конца жизни поддерживала его из своих личных средств. Осиротевший переделкинскикий дом - это только малая часть осиротевшей без нее русской культуры. Она была последней, кто по непреложному наследному праву, через мать и деда, связывал нас живой непрерывающейся традицией с Ахматовой и Пастернаком, с Россией Серебрянного Века. И вот эта ниточка оборвалась, и восстановить ее некому. Не осталось людей, равных ей по безупречности манер и нравственного чувства, по генетически усвоенному благородству слов и поступков.

Вообще, Чуковские сыграли такую непомерно громадную роль в моей жизни, что благодаря им даже в начале 80-х, в самые душные годы брежневской безвременщины не оставляла надежда, что "силу подлости и злобы, одолеет дух добра". Одолеет просто оттого, что сегодня, сейчас в Москве в своей квартире на улице Горького сидит за письменным столом старая, больная и почти слепая женщина, имя которой запрещено к упоминанию в печати, и пишет свои "открытые письма" в защиту талантливых и гонимых, и их тут же, из-под пера, разносит самиздатом по обеим столицам. Наивно верилось, если эта женщина когда-то не убоялась сановному Шолохову бросить: «Литература Уголовному суду не подсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не лагеря и тюрьмы... Ваша позорная речь не будет забыта историей...", - то и на сегодняшних подлецов всех мастей найдется управа.

В 1996-ом после ухода Лидии Корнеевны установилась все-таки какая-никакая "гласность", и надобность в публицистике такого рода несколько поуменьшилась. Да и в любом случае, Елена Цезаревна, в которой не было непримиримой категоричности ее матери, не могла бы заменить ее на этом поприще. Дочь занялась другим не менее важным делом. Ведь с того времени весь огромный архив двух поколений Чуковских лег на ее плечи. Ей предстояло привести в порядок, откомментировать и издать некупированные цензурой или никогда не публиковавшиеся рукописи деда и матери. Проделать эту громадную культурную работу могла только она. Тут требовалась не только привычка к кропотливейшему гуманитарному труду, но и знание изнутри тех деталей, сюжетов и первоисточников, которые были известны ей одной. На годы погруженная в необъятный архив семьи, с юности знакомая со всеми предыдущими изданиями Чуковских, она сделалась первым в мире специалистом по чуковиане. Не имея филологического образования, стала первоклассным текстологом, редактором, издателем, вернувшим в культурный обиход России первозданные, не изувеченные Главлитом книги Чуковских.

Кроме "Прочерка", мы обязаны Елене Цезаревне колоссальным трудом по изданию трехтомника Лидии Корнеевны Чуковской "Записки об Анне Ахматовой". Не менее титанических усилий потребовали проекты по изданию полного трех-томника "Дневников Чуковского" (как по мне - так эта лучшая его книга) и по переизданию в полном объеме уникального рукописного альманаха "Чукоккала". Смерть совладала с ней лишь в тот момент, когда она завершила свой последний труд - подготовила к публикации полные собрания сочинений деда и матери.

...Для домашних она была Люша. Для нас - Елена Цезаревна Чуковская. Внучка Корнея Чуковского и дочь Лидии Корнеевны. Меньше известны имена других ее близких: отца — литературоведа Цезаря Вольпе и отчима — великого астрофизика Матвея Бронштейна, близко дружившего и сотрудничавшего с легендарным Ландау. Окружение свое она не выбирала - ей просто повезло родиться в таком удивительном семействе, которое смело можно отнести к рангу советской художественной и духовной аристократии. Но и сама она всею своей подвижнической жизнью доказала, что по праву принадлежит к этому замечательному клану.

Лидия Корнеевна, тогда еще просто Лида, с 13 лет нянчилась со своей младшей сестрой Мурочкой, которую их отец Корней Иванович Чуковский не скрываясь любил больше всех других людей на свете. Впоследствии Лидия Корнеевна писала, что именно ее младшая сестра внушила ей непреодолимое желание стать матерью: "с тринадцати лет я мечтала о ребенке, втемяшила себе в голову: мечтаемый младенец у меня будет непременно, и непременно – девочка, моя собственная Мурочка".

Домашний врач Лидии Корнеевны, знающий о целом букете ее хронических недомоганий, не советовал ей рожать в таких выражениях: «я бы вас для продолжения рода человеческого ни в коем случае не выбрал». Тем не менее, назло всем прогнозам в 1931-ом году вымечтанная девочка появилась на свет. В том же году любимица всей семьи Мурочка после невообразимо долгих мучений, проходивших на глазах у обезумевшего от горя Корнея Ивановича, умерла в туберкулезном санатории в Алупке. С первых же дней жизни у Люши было предназначение заполнить пустоту оставшуюся после смерти Мурочки, стать радостью и утешением всей семьи. Впрочем, отчаяния и слез было тогда больше, чем радости. Как и все советские люди ее поколения, Люша с раннего детства была втянута в трагическую круговерть лишений и бедствий: арест отчима, бегство матери из Ленинграда, война, эвакуация.

Люшиных родных преступная власть на долгие годы погрузила в пучину нескончаемых мытарств и унижений: ссылка, публичная травля, безжалостная цензура, запрет на публикации, вынужденное писание в стол. Но одного из них - молодого гения, в котором все окружающие видели "украшение рода человеческого", эта власть без сожаления уничтожила. Отчим Люши, Матвей Бронштейн, после средневековых пыток в застенках НКВД был расстрелян, и, как тысячи других невинных, брошен в одну из безымянных могил под Ленинградом.

Для Лидии Корнеевны это стало катастрофой библейского масштаба. Небо для нее упало на землю, вселенная ее обезлюдела. Живой Митя неотвязно преследовал ее во сне и наяву, и после смерти оставаясь центром и смыслом ее существования. Все ее книги - это плач по нему и проклятие его палачам. Сознание невосполнимости потери, сосредоточенность на тайне его ужасной смерти, навязчивое, жгучее, годами не оставляющее ее желание приоткрыть трагическую завесу этой тайны, стало главной темой ее лучших книг. "Прочерк" - это ведь в первую очередь книга о любви, и только потом - о ежовщине. Неизбывной тоской по Мите продиктованы и пронзительные строки лучших ее стихов.

В один прекрасный день я все долги отдам,
Все письма напишу, на все звонки отвечу,
Все дыры зачиню и все работы сдам -
И медленно пойду к тебе навстречу.

Люше было семь лет, когда убили Митю, но и она хранила детскую память о нем всю свою жизнь. Ее мать писала: "Погибли миллионы людей, погибли все на один лад, но каждый был ведь не мухой, а человеком - человеком своей особой судьбы, своей особой гибели. "Реабилитирован посмертно". "Последствия культа личности Сталина". А что сделалось с личностью, - не с тою, окруженною культом, а той - каждой, - от которой осталась одна лишь справка о посмертной реабилитации? Куда она девалась и где похоронена - личность? Что сталось с человеком, что он пережил, начиная от минуты, когда его вывели из дому, - и кончая минутой, когда он возвратился к родным в виде справки?"

Они узнали об этом 19 июля 1990 года, когда матери и дочери дозволили ознакомиться с "Делом Матвея Бронштейна" из архивов НКВД-КГБ. "Подъехали наконец. Красивая вывеска "Приемная КГБ. Работает круглосуточно". .. Помещение с низкими креслами. Сели - народу немного. И сразу нам навстречу пришел он (чин КГБ, выдавший им на руки "Дело"). Мы его узнали в один миг. Когда здоровались, я протянула ему руку (машинально), Люша - нет. И вот передо мною - Митино дело. Картонная, исчирканная по переплету папка средней набитости. Как описать то, что мы обе прочли?... Убийство с заранее обдуманным намерением".

В этом отрывке из послесловия к "Прочерку" есть одна поразительная деталь. Лидия Корнеевна, хотя и машинально, но протянула руку ГБ-шному чину. Кроткая Люша - нет. Эта деталь нам еще пригодится.

...Люша росла чудесным ребенком. Она нередко гостила у Деда в Переделкино, и имя ее часто мелькает в его Дневниках и переписке. Он восхищается ее ласковым и живым нравом, позволявшим ей одинаково хорошо ладить с самыми разными людьми. С юности, закончив с золотой медалью школу и поступив на химический факультет МГУ, она в свободные часы помогает Деду в его литературных делах, в переписке, в ведении архива. Чуковский пишет в Дневнике: "… с Люшей необыкновенно приятно работать, она так организована, так чётко отделяет плохое от хорошего, так литературна, что если бы я не был болен, я видел бы в работе с ней одно удовольствие". Дед, составляя завещание, хорошо понимал в чьи верные руки он передает бесценное свое наследие.

Через 20 лет точно такой же выбор в отношении своего литературного наследия намеревался сделать и Александр Исаевич Солженицын, впервые упомянувший имя Люши в своих автобиографических очерках литературной жизни "Бодался теленок с дубом": "Так самоотверженна, действенна и незаменима была Люша, что в начале 1968, всё более подумывая, что меня может не стать внезапно, а как же сделать, чтоб работа моя (речь идет об "Архипелаге") продолжала и после меня докручиваться и написанное донеслось бы до будущего, - я стал примеряться, не сделать ли Люшу своим литературным наследником.... Жажде работы у Люши и отдаче её - не было границ. За три года знакомства вот уже пять моих толстых книг перепечатала она. (По-советскому немаловажно: сколько же стоп хорошей однородной бумаги надо было набрать, такая не всегда продавалась. И сколько копирки). И вместе с моей работой, предприятиями, делила мои манёвры и предосторожности".

"Начальник штаба моего" - так он величает ее в "Теленке". Подпольного штаба - уточним мы.

Чуковские предоставляли приют и убежище опальному писателю то в Переделкино, то в своей московской квартире. Но Люша на этом не останавливается. Она становится главным координатором и связной Солженицина в Москве середины - конца 60-х. Это было опасно не только для ее карьеры ученого-химика, но и для ее жизни. Загадочным образом "хулиганов", зверски избившим Люшу в подъезде ее знаменитого дома на ул. Горького 6, никто не остановил, хотя там круглосуточно дежурили консьержи. Такси, в котором она ехала, вдруг врезалось во внезапно вылетевший на встречную полосу грузовик, которым управлял сотрудник МВД. Ей это стоило года лечения. Так вездесущие "органы", с которыми вступил в неравный бой Солженицын, давали знать его главной помощнице, что она находится под их постоянной опекой. Но она, невзирая на обманчиво кроткую внешность, оказалась не из пугливых и от Солженицына не отступилась. Когда мы и наши родители в безопасном тепле своих кухонь возмущались по вечерам газетными наветами на "Литературного Власовца - Солженицына", Люша, тогда уже кандидат наук, после дня напряженной работы в своем академическом НИИ кружила по вечерней Москве. Выполняя поручения Солженицына, она встречалась с диссидентами, хранившими у себя его запрещенные рукописи. Бывшие же узники ГУЛАГА, зная, что "ИХ Писатель" продолжает собирать свидетельства очевидцев, передавали ему через Люшу бесценные свои дневники и записки. Должно быть, именно об этих временах писала Лидия Корнеевна Давиду Самойлову: "Вы не знаете, что такое Люша. "Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет!" И это еще не характеристика".

В главе о Люше Солженицын передает один их разговор, который почти не оставляет сомнения, что она, кроме естественного для любого русского интеллигента сочувствия делу борьбы с тотальным злом, относилась к Солженицыну чуть по иному, чем просто к соратнику по общему делу. Ахматова боготворила его. Перед его неотразимым ореолом борца и мученика не могли устоять лучшие люди обоих поколений. Так что, ничего странного или оскорбительного для ее памяти в этом предположении быть не может. Во всяком случае, когда Солженицын однажды спросил у Люши: "разве не для Дела она всё делает? не для той Большой цели", она ответила: "Нет. Просто - для меня, чтобы мне помочь; этой мотивировки Люше было годами довольно, чтоб не иметь надобности разглядывать мою дальнюю цель". Ее ответ ошеломил Солженицына.

Не менее ошеломителен, уже в наше время, был ответ Елены Цезаревны ведущим одного популярного телевизионного шоу на вопрос, в чем заключалась ее помощь опальному Солженицыну в 60-х годах. "Я была его литературной помощницей", - этой неброской фразой начитанные ведущие были явно разочарованны. Ничего о риске, которому она себя ежедневно подвергала, никакого ретроспективного любования собой, своим невероятным мужеством, никаких взволнованных повествований об избиениях в подъезде и подстроенных автомобильных авариях. Единственное, что они услышали, это шутливую историю о том, как она поздравила Солженицына с Нобелем, без лишних раздумий отправив ему поздравительную телеграмму с Центрального Телеграфа. Эта Люшина дерзость не прошла незамеченной. Из "органов" позвонили на ее домашний телефон с вежливым предложением подъехать по одному известному всей Москве адресочку. "Я не скорая помощь и по звонку не выезжаю", - не менее вежливо ответила Люша.

Вот мы и подошли к главному.

В отличие от матери, не прощающей ни малейшего отклонения от ее "категорического императива", Елена Цезаревна была полна иронически-спокойной благожелательности и снисхождения к себе подобным. Такова была ее природа. У нее были беззащитно-кроткие глаза, немного смущенная улыбка и деликатная, уступчивая манера речи. Феноменальная ее скромность и полное отсутствие рисовки были столь же беспредельны, как и неколебимая верность тем вечным нравственным принципам, которые она впитала с молоком матери. Мужеству ее в отстаивании этих принципов могли позавидовать не самые пугливые из ее современников мужчины. Добру она служила по иному, чем ее бескомпромиссная мать, но с ничуть не меньшей отдачей. Мне всегда казалось, что латинское присловье "Fortiter in re, suaviter in modo" - "Тверд в деле, мягок в обращении" - это про нее. Ведь именно в этом небывалом сочетании внешней уступчивой тихости и несгибаемой внутренней силы и была уникальная красота ее личности, пленявшая любого, кто прикоснулся к ее жизни.

Во время той поездки в Россию мне была ниспослана встреча с ней, хотя и случайная, заранее не запланированная. Впрочем..., кто знает, может вовсе и не случайная.

После Питера мне захотелось увидеться с московскими моими друзьями. Через день они спросили, куда меня повезти. Я ответила: в Переделкино. В доме-музее Чуковского я легко отыскала Наташу, которая когда-то впервые провела меня по этому дому со своей замечательно-нестандартной экскурсией. Мы болтали с ней на разные около-чуковские темы. Вдруг резко зазвонил ее мобильник. Коротко ответив кому-то, Наташа сказала: "Какое счастливое и невероятное для Вас совпадение и везение. Через 20 минут здесь будет Елена Цезаревна". Мы все вышли во двор встретить ее. Наташа предупредила нас, что она хворала, только что из больницы и еще слаба, и едет, чтобы проведать на переделкинском погосте своих: мать и деда.

...Она стояла, элегантно и стильно одетая, с вечной своей косыночкой на шее, с милейшей улыбкой в кротких усталых глазах, и слушала не перебивая мой возбужденный бред. Зачем-то меня понесло в воспоминания о ее детстве. Там в "Прочерке" есть рассказ о том, как доктор, спасший Люшу от почти неминуемой смерти, спросил ее при выписке из больницы, рада ли она, что идет наконец домой. "Мне все равно", - потупившись ответила шестилетняя Люша. Девочка перенесла в больнице немыслимые физические страдания, поэтому ее ответ донельзя удивил Лидию Корнеевну. - "Мама!" - ответила рассудительная Люша, когда они ехали домой. - "Как ты не понимаешь? Не могла же я сказать им, что рада уехать отсюда. От них? Это невежливо".

Мне хотелось сказать этой женщине, что я полюбила ее еще тогда, когда впервые прочитав этот рассказ ее матери, поняла, что деликатность души есть свойство врожденное, не прививаемое извне. О брезгливо непротянутой наследнику палачей руке и о многом другом хотелось мне ей сказать. Но, почувствовав, что ей тяжело стоять, что она устала, я поспешила закончить разговор и откланяться.

По дороге приятель мой осторожно заметил, что со стороны я вела себя несколько развязно, махала руками, говорила громче, чем следует, но он понимает, что это, наверное, от волнения. А я, ничуть не расстроившись по этому поводу, подумала, что ради тех минут, когда я "махала руками и говорила громче, чем следует" с Еленой Цезаревной Чуковской стоило прилететь из Сан-Франциско.

...Теперь она во власти вечности, и уж никогда ничего ни громко ни тихо не спросишь ее, и прерванный разговор с ней не закончишь...

Она будет лежать на Переделкинском кладбище, рядом с матерью и дедом. Если вы придете их навестить, то отыщете без труда. Надо держать курс на три сосны, которые растут на могиле Пастернака. А Чуковские лежат в одном шаге оттуда - пропустить невозможно.

************************

История с бабушкой ЕЦЧ. Понять значит простить? 

Недавно на одном русско-американском сайте  мне попались на глаза проходные заметки  «к дате», но поскольку «дата» касалась члена одной уникальной семьи, к которой я издавна испытываю патологически-болезненный  интерес, я дочитала их до конца. Героиня заметок  -  Елена Цезаревна Чуковская (по-семейному - Люша), внучка Корнея Чуковского и дочка Лидии Корнеевны,  и  6 августа этого года ей минуло бы 87 лет. Вот о своих встречах  с ЕЦЧ в Москве, и, вообще, об истории своих отношений с ней  и писала  в своих заметках  автор  упомянутого сайта, также давно и  нездорово, как и я,  помешенная на семье Чуковских.

Дочитав заметки, я написала их  автору электронное письмо, из которого и стороннему наблюдателю все станет ясным.

Чтобы не менять падежи и склонения, не стану (по лености)  перекладывать формат письма в обычный повествовательный текст.

А вот, чтобы было понятно, почему такая мелочь, как ознакомление с ранее  неизвестным мне фактом   из жизни ЕЦЧ подвигнула написать это письмо, нужно знать кое-какие  детали.  Дело в том, что чукча не только читатель Чуковских, чукча еще и пишет о них.  У меня с годами  образовалась «Моя маленькая Чуковиана», которая года три назад была пополнена эссе «Вы не знаете, что такое Люша…». Оно было написано на ее уход и безо всякого моего участия  опубликовано на сайте семьи Чуковских. ЕЦЧ встает из моей  восторженной  писанины  как  редчайший экземпляр человеческой породы, а если не бояться пафоса, то вслед своему отчиму, как истинное украшение рода человеческого,  и  благоговейное отношение к ней неотделимо  в этом  тексте  от горечи невосполнимой личной потери.

Итак, мое письмо автору заметки о ЕЦЧ:

Дорогая <имярек>,

Ваш материал о ЕЦЧ, которую я вслед за Вами нежно люблю и почитаю, по прочтении  нижеприведенного отрывка,  вызвал у меня состояние кратковременного шока.

Цитирую Вас:


«Однажды, уже в Америке, в зимнем Солт-Лейк-Сити, я получила от Елены Цезаревны воистину королевский подарок. Но нужно сказать несколько слов о том, что ему предшествовало. А предшествовала почти ссора. Ссора не ссора, но я обиделась на ЕЦ. Написала рецензию на книгу Евгении Ивановой о Чуковском и Жаботинском, где говорила, на основе изложенных автором фактов, что Корней Чуковский, еврей по отцу, был женат на еврейке Марии Борисовне Гольдфельд. В те времена эти сведения не были так общеизвестны, как сегодня.
Редактор издания, куда я отправила статью, позвонил Елене Цезаревне для их подтверждения. И она не подтвердила. Хорошо помню, что в интервью, которое я до того брала у Елены Цезаревны, на вопрос о происхождении жены деда она сказала, что точно не знает, из какой та была семьи, еврейской или немецкой. Видимо, так и ответила редактору. Статью не напечатали. Я словно получила пощечину, мною никак не заслуженную. После этого я как-то отошла от ЕЦ. Перестала ей писать и звонить.»

ЕЦЧ не знает, ёшкин кот, кто была ее бабушка по матери, еврейка или немка???? Немке-протестантке  в царской России не было нужды перекрещиваться в православие, чтобы выйти замуж за православного, а у еврейки – была. И прежде чем повенчаться  с православным по паспорту Чуковским, (тогда — Корнейчуковым), Мария Борисовна,  против воли родителей, разумеется,  именно это и сделала. 

Вот документ:

«1903 г. 24 мая крещена Мария. На основании указа Хер. Дух. Консист. от 16 мая1903 г. за № 5825 просвещена св. крещением одесская мещанка Мария Аронова-Берова Гольдфельд, иудейского закона, родившаяся 6 июня 1880 г. во св. крещении наречена именем Мария. Воспреемники: врач Спиридон Герасимов Макрии и учительница Ольга Иоановна Рябченко».

К тому же, на лице Марии Борисовны, и особенно к старости, когда ЕЦЧ хорошо ее, бабушку свою знала, со всей неотвратимой очевидностью проявились типически семитские черты.  А знала она ее с 1931 по 1955 год!!!
И я все это знаю, и Вы – знаете, и Евгения Иванова знает, и на сайте Чуковских есть эта информация, а ЕЦЧ – нет, не знает, не уверена. На немцев грешит.

А на себя и на маму свою она в зеркало смотрела? Чисто арийские, знаете ли, черты.

По осмыслению вышеизложенного, высказанная Редактору причина сомнений ЕЦЧ в еврейском происхождении бабушки, становится более чем очевидной:

ЕЦЧ не хотела быть еврейкой в глазах читающей публики. Сама она прекрасно понимала, что если бабушка по матери из них, то и внучке деваться некуда. Понимала, но не хотела, чтобы эти факты снова и снова предавались гласности при новых исследованиях биографии Чуковских. А это именно то, что Вы, вслед за дерзкой Евгенией Ивановой, автором ЧИЖа, и сделали.

Для меня теперь, благодаря Вашим воспоминаниям о причине  ссоры с ЕЦЧ, это совершенно доказанный факт.

Нет, надо быть законченным кретином, или совсем не знать эту семью, чтобы заподозрить кого-бы то ни было из них в бытовом или зоолигическом антисемитизме.

Вы не хуже моего знаете, что Чуковские во всех трех поколениях, дед, дочь, и внучка, с полным на то основанием ощущали себя служителями  обожествляемого ими святилища «русской культуры», в миру - «русскими интеллигентами».  Это самоидентификация такая. Без привязок к какой-бы то ни было религиозной или этнической принадлежности.  А Ваша не увидевшая свет рецензия, как я уже сказала,  лишний раз подчеркивала, что  ЕЦЧ вдобавок к благородному титулу  «русского интеллигента» еще и галахическая еврейка.

Поймите меня правильно.

В моих глазах выбор национальной и религиозной принадлежности – дело чрезвычайно тонкое, не говоря, что интимное.  Неутомимые попытки некоторых  моих соплеменников, затащить «обратно в евреи» всех знаменитых евреев и полукровок, кажутся мне не просто смехотворными, но и постыдными.  Евреям, как народу,  нет нужды в тех, кто не ощущает себя его частью.  Мы и без них   «впереди планеты всей». Пастернак, независимо от состава крови, всей своей сутью, жизнью и творчеством - русский православный поэт. Тоже – Дмитрий Быков, невзирая на смешную на русский слух фамилию отца и более чем семитскую внешность. Они и иже с ними – никакие не предатели, они не из видов, а совершенно органично ощущают свою кровно-неразрывную связь именно с русским православным миром. Как можно осуждать их за это?

ЕЦЧ – это более сложный случай. Она, вслед за дедом и матерью,  нерелигиозна и безнациональна. При этом, она – светская святая, т.е.  человек безупречной  нравственной высоты и чистоты, проверенной в таких обстоятельствах, что не дай нам всем Бог.

Именно поэтому нельзя не поразиться, что, может быть впервые в жизни, сознательно искажая слишком хорошо известные ей факты, она откровенно лжет Вашему  редактору, подводя этим и  Вас, своего  друга. И делает  это  по одной причине:  чтобы не остаться с евреями, пусть уж на худой конец с НЕМЦАМИ, но только не с евреями. Согласитесь -  не изумиться этому невозможно. После всего, что произошло между немцами и «гонимым племенем» она выбирает немцев!?

Но почему она так настойчиво хотела дистанцироваться от евреев?  Может быть ей казалось, что наличие еврейской бабушки-одесситки привносит нечто  унизительное в ее артистически-космополитичный мир, наполненный до краев благородной деятельностью на благо русской культуры?  Ну, скажем, нечто узко-национальное, местечковое, и потому - анти-культурное.  Тут мы вступаем на тонкий лед догадок и предположений, и я, пожалуй, оставлю их за рамками своего и без того неприлично длинного письма.

Не думаю, что мое  мнение об ЕЦЧ хоть на йоту изменится в худшую сторону. Для этого я знаю о ней слишком много хорошего. Тем не менее,  в силу необычайной привязанности к семье Чуковских,  эта история несколько вывела из равновесия еврейскую составляющую моей души.

Спасибо, что Вы поведали  эту историю «городу и миру». Она расширяет наше знание о загадках (бесах?) человеческой души.

Воистину, «Широк человек. Я бы сузил».

Соня Тучинская

Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.