tuchiki

Categories:

30 лет без Довлатова – Уйти чтобы остаться - часть первая


Часть 1 --> Часть 2 --> Часть 3

И спросит Бог: Никем не ставший, зачем ты жил? Что смех твой значит?
— Я утешал рабов усталых — отвечу я. И Бог заплачет. 

Игорь Губерман

Довлатов не кончается

«Все интересуются, что будет после смерти? После смерти - начинается история" – писал Довлатов в своих «Записных книжках».

В советской России Довлатова не печатали. В Америке у него вышло 14 книг. Тем не менее, настоящая «история» писателя Довлатова, парадоксальным, то есть, вполне довлатовским образом, началась не в Америке, а на родине, где книги его обрели, наконец, массового читателя. Феномену этому без малого - 30 лет. Именно столько, сколько прошло со дня его физической смерти. За прошедшие три десятилетия клуб его читателей-почитателей рос непрерывно и экспоненциально, хотя книги его появились на литературном рынке новой России в условиях жесткой перестроечной конкуренции с лагерной прозой Солженицына, Шаламова, с книгами Платонова и других великих. Но соперничество с именитыми ничуть не помешало миллионам, тогда еще советских читателей, открыть и страстно полюбить «писателя русского зарубежья» Сергея Довлатова. 

В 21-ом веке армия его читателей умножилась поколением родившихся уже после его ухода. Поколение это не знало ни идеологических, ни бытовых реалий мира «узаконенного абсурда», которыми изобилуют лучшие его книги: «Зона», «Компромисс», «Заповедник», «Чемодан», «Наши». А это значит, что в прозе Довлатова есть нечто большее, чем талантливая фиксация специфических примет своей эпохи. Есть в ней, и это внятно любому читателю, вещи безвременные и универсальные. Такие, к примеру, как великодушное снисхождение к человеческим слабостям, или, нескрываемая приязнь к людям (персонажам), независимо от их социального статуса, уровня интеллекта, или крепости моральных устоев. Как у Чехова… В том смысле, что, ненавижу пошлость, но жалею и люблю пошляков.

И даже о неприязненном отношении к коровам главного героя всех своих произведений, он же  –  alter ego автора, Довлатов пишет, как бы сомневаясь, а имеет ли он право на столь безапелляционное суждение: 

«...Есть что-то жалкое в корове, приниженное и отталкивающее. В ее покорной безотказности, обжорстве и равнодушии. Хотя, казалось бы, и габариты, и рога... Обыкновенная курица и та выглядит более независимо. А эта — чемодан, набитый говядиной и отрубями... Впрочем, я их совсем не знаю...»

Говоря о добродушно-снисходительном отношении Довлатова к своим персонажам, нельзя не вспомнить о колоритнейшем из них – незабвенном Михаиле Ивановиче из «Заповедника». Тот самый, помните, который на вопрос, что привлекло его когда-то в его будущей жене, ответил незабываемой «нисходящей» метафорой: «А спала аккуратно. Тихо, как гусеница». 

«Итак, я поселился у Михал Иваныча. Пил он беспрерывно. До изумления, паралича и бреда. Причем бредил он исключительно матом. А матерился с тем же чувством, с каким пожилые интеллигентные люди вполголоса напевают. То есть для себя, без расчета на одобрение или протест. Трезвым я его видел дважды. В эти парадоксальные дни Михал Иваныч запускал одновременно радио и телевизор. Ложился в брюках, доставал коробку из-под торта «Сказка». И начинал читать открытки, полученные за всю жизнь. Читал и комментировал: «…Здравствуй, папа крестный!.. Ну, здравствуй, здравствуй, выблядок овечий!.. Желаю тебе успехов в работе… Успехов желает, едри твою мать… Остаюсь вечно твой Радик… Вечно твой, вечно твой… Да на хрен ты мне сдался?..»

Кто еще мог с такой нескрываемой симпатией живописать этого пребывающего в стадии полураспада пропойцу и злостного неплательщика алиментов, чьи бредовые алкогольные откровения надо разгадывать как закодированные противником шифровки? 

«Это был широкоплечий, статный человек. Даже рваная, грязная одежда не могла его по-настоящему изуродовать. Бурое лицо, худые мощные ключицы под распахнутой сорочкой, упругий, четкий шаг... Я невольно им любовался.»

Или так беспощадно точно, с немного брезгливым, но жалостливым сочувствием к ее женской и человеческой заурядности, набросать портрет Лиды Агаповой, до идиотизма наивной журналистки из «Компромисса»: 

«Резиновые импортные боты. Тяжелая коричневая юбка не подчеркивает шага. Синтетическая курточка на молнии - шуршит. Кепка с голубым верхом форменная - таллиннского политехника. Лицо решительное, вечно озябшее. Никаких следов косметики. Отсутствующий зуб на краю улыбки. Удивляются только глаза, брови неподвижны, как ленточка финиша...»

Автор способен оживить эту нелепую женщину в импортных ботах, с юношески неутомимым пылом ищущей встреч с «интересными людьми», не только физически. Он необычайно проницательно читает ее мысли.  Великолепно имитируя жалкое убожество ее внутреннего монолога, он без усилий видит не своими, а Лидиными глазами, как одеты молодые женщины на улице: 

«…Вон как хорошо девчонки молодые одеваются. Пальтишко бросовое, а не наше. Вместо пуговиц какие-то еловые шишки… А ведь смотрится… Или эта, в спецодежде… Васильки на заднице… Походка гордая, как у Лоллобриджиды… А летом как-то раз босую видела… Не пьяную, сознательно босую… В центре города… Идет, фигурирует… Так и у меня, казалось бы, все импортное, народной демократии. А вида нету… И где они берут? С иностранцами гуляют? Позор!.. А смотрится…»

Рассказы и повести Довлатова порождают «эффект присутствия» – иными словами, они «заразительны». Текст как бы раскручивает себя сам, все больше «захватывая» читателя, причем, без какого-либо видимых усилий со стороны автора. И это невзирая на то, что проза Довлатова интимно и пронзительно авторская, и, даже, в какой-то степени, исповедальная. Есть у Довлатова-прозаика еще одна особенность, которая – безошибочный признак настоящей литературы. Герои, включая самого автора-рассказчика, говорят тем языком, который обусловлен их социальным, культурным и географическим статусом. (Хорошим примером тут могут послужить монологи Михаила Ивановича и Лиды). А, значит, на уровне словаря, привычных оборотов речи, манеры шутить и даже материться, героев этих нельзя перепутать ни в одной сцене, где они "подают голос". Любой  пишущий знает, что достичь достоверности в передаче прямой речи героев - это, с литературной точки зрения, самое трудное, а в смысле почти неизбежной фальши, еще и самое рисковое дело. Так вот, Довлатов, и в самых пустяшных своих вещицах, языковой фальши в диалогах не допускает. И это при том, что проза у него – откровенно диалогичная. 

Однако, наиболее всего Довлатов славен своим неподражаемым чувством смешного, преобразующим гнусные будни «советского ада» в грустно-веселую, обманчиво «простую», а на самом деле первоклассную, по-чеховски прозрачную прозу. Вот почему, даже у тех, кто никогда не жил в эпоху «развитого социализма», возникает при чтении Довлатова ощущение полной идентичности с его героями. А это еще один верный знак, по которому истинную литературу отличают от ее подобия. 

Похоже, что Довлатов, будет до желудочных колик смешить не только наших детей, но и внуков, что указывает на прекрасную незавершенность его «истории», которой при такой уверенной устремленности в будущее, еще бесконечно далеко до «финального занавеса».  Представляю, как брезгливо поморщился бы сам Довлатов, жестоко каравший собственных детей за «вкуснотища» вместо «вкусно» и «туалет» вместо «уборная», на пафосное «устремление в будущее», да еще «уверенное». 

Возвращаясь к «истории» Довлатова, с радостью констатируем, что статус ее героя изменился драматически. Из «писателя русского зарубежья», пасынка отечественной литературы, он обратился в прославленного русского писателя, кумира нации. Книги его, дошедшие «до очагов миллионов», читают все, от самых высоколобых до самых простодушных представителей его народа, что называется, «от академика до его уборщицы». А высшей награды художнику нет и быть не может. И он это всегда знал. 

4 сентября 2016,  Рубинштейна 23. Спиной к нам - Катя и Елена Довлатовы
4 сентября 2016, Рубинштейна 23. Спиной к нам - Катя и Елена Довлатовы


4 сентября 2016, ул. Рубинштейна.  Читатели Довлатова
4 сентября 2016, ул. Рубинштейна. Читатели Довлатова

Знал он и то, что успех уже на пороге. Но вряд ли мог представить себе всей культовой грандиозности его размаха. К примеру, мог ли он в самых нелепых снах увидеть себя в виде памятника, стоящего на Рубинштейна, при входе во двор дома, где он прожил большую часть своей жизни? Помните, о родимой коммуналке, расположенной в этом доме, сказано так: «Длинный пасмурный коридор метафизически заканчивался уборной. Обои возле телефона были испещрены рисунками — удручающая хроника коммунального подсознания.» В каких фантасмагорических видениях мог он узреть, что в день его 75-летия, при открытии памятника, насельники этой квартиры будут пускать всех желающих осмотреть его комнату «за так», хотя в другие дни делают это за бутылку портвейна?  Мог ли он предвидеть, что на открытие соберется такая огромная и разномастная толпа его читателей? Что толпа эта, плотно заполнившая улицу Рубинштейна, что называется, «от стены до стены», будет медленно продвигаться от Невского к Загородному, чтобы каждый мог положить к его ногам цветы. В тот день было замечено небывалое количество фокстерьеров, не подозревающих, что хозяева привели их сюда, как дань памяти обесмерченной Довлатовым фокстерьерше Глаше, «расцветкой - березовая чурочка, нос – крошечная боксерская перчатка». Неизвестно, понравился бы он себе в качестве монумента, но тот факт, что его на следующий же день после открытия унесут на «доработку», наверняка порадовал бы его чисто довлатовским развитием сюжета. В тот день в ближайших кафе под легкую закуску бесплатно наливали желающим рюмку водки. Надо было только произнести пароль - «За Довлатова». 

О нем снимают фильмы. Те из них, которые – художественные, ужасающе бездарны, но это не так важно, важен сам факт. У Льва Лурье вышел дивный путеводитель «Ленинград Довлатова». С этим прекрасным пособием  в руках автор этих строк добросовестно обошла все места своего родного города, где только ступала нога Довлатова. «По Довлатову», разумеется, проводятся в Петербурге и платные экскурсии с гидами. Самая эстравагантная из них называется «Пивной маршрут Довлатова». Он писал когда-то из Нью-Йорка, что не задумываясь может перечислить «все пивные ларьки от Пяти углов до Моховой улицы». Ларьки давно сняты, но в зоне шаговой доступности от каждого их них можно «помянуть» Довлатова кружкой пива. 

"Дни Довлатова" в Таллине
"Дни Довлатова" в Таллине

В двух других «главных» городах, прошедших через жизнь Довлатова, Таллине и Нью-Йорке, стараются не отстать от Петербурга. В Таллине в конце августа, как и в Питере, проводятся «Дни Довлатова». А в  довлатовские экскурсии по городу наверняка входят «Мюнди бар», где собутыльником Довлатова  был «диссидент и красавец, шизофреник, поэт и герой, возмутитель спокойствия, — Эрнст Буш», и Кадриорг парк, где Буш познакомился с Галиной, одной из дорогих его сердцу «стареющих женщин».  

В Нью-Йорке
В Нью-Йорке

В 2014 году в Нью-Йорке, в районе Форест-Хилс, официально появилась улица (скорее, пешеходный проход) имени Сергея Довлатова - «Sergei Dovlatov Way». Добились этого местные жители – персонажи многих его произведений. Они и при жизни окружали «своего писателя» трогательной заботой и любовью. В неоднократно упомянутом на страницах его книг магазине «Моня и Миша», куда Довлатов даже зимой ходил прямо в шлёпанцах, и где любил покупать колбасу, с него упорно не хотели брать денег. Тоже самое происходило в ресторанах, где он загуливал с прототипами «Иностранки».  

Экскурсовод Довлатов в Пушкинских Горах, 1977
Экскурсовод Довлатов в Пушкинских Горах, 1977

Но, все-таки самое невероятное явление  пост-довлатовской «истории» имеет место в пушкинских местах псковской области, прославленных им в «Заповеднике». В этом лучшем своем творении, где его протагонист как бы мимоходом занимается разрушением сладкозвучного «мифа о Пушкине», нарождается в наше время новая мифология - довлатовская. Экскурсоводов, привычно выводящих «группы» на «аллею Анны Керн», туристы стали озадачивать не относящимися к Пушкину вопросами. Например, такими:  «А можно подойти к дому Михаил Ивановича, ну, в который собаки входили через дырки в полу? А ресторан «Витязь», где Довлатов с Валерой выпивали и портьеру сорвали, еще на месте?»

К слову, о знаменитом доме Михаила Ивановича. Еще в конце прошлого века  его купила москвичка Вера Сергеевна Хализева, филолог-пенсионер: "Вы знаете, может быть, мне кажется, но у этого дома какая-то странная аура: в нем очень хорошо пьется. Вы не подумайте, что мы тут все алкоголики, но, если, допустим, гости приезжают или еще какой случай, удивительно хорошо сидится за столом". Она с удовольствием показывает всем желающим довлатовскую комнату,  описание которой которой начинается в «Заповеднике»  так: «Соседняя комната выглядела еще безобразнее»

Наметилась поразительная тенденция: приезжать в Пушгоры не к Пушкину, а к Довлатову. Сомнительно, однако, что Довлатову она пришлась бы по душе. 

Процесс мифологизации Довлатова дошел до того, что это становится темой диссертаций российских филологов. 

Но от мифа пора вернуться к самому Довлатову.

Он ценил, но не любил Америку, по-меньшей мере, эмигрантскую, хотя и смачно воплотил (не в лучших своих книгах) ее веселый, пошловатый дух. «Я жил не в Америке. Я жил в русской колонии» - говорил он. За все двенадцать лет он так и  не сросся с приютившей его страной, и все это время мечтал о том, как вослед своим книгам  вернется в мучительно любимый им город.  Но вернется «богатым и знаменитым» - это было для него обязательным условием.

«Главное заключается в том, что эмиграция – величайшее несчастье моей жизни, и в тоже время – единственный реальный выход, единственная возможность заниматься выбранным делом. При этом я до сих пор вижу во сне Щербаков переулок в Ленинграде…. От крайних форм депрессии меня предохраняет уверенность в том, что рано или поздно я вернусь домой, либо в качестве живого человека, либо в качестве живого писателя. Без этой уверенности я бы просто сошел с ума». 

Он вернулся на родину, но вернулся лишь книгами, всего двух лет не успев дожить до пика своей всероссийской славы. Какая ужасающая нелепость, какая досада и жалость! Отчаянный недосмотр вышел у Всевышнего с Довлатовым. Но, как известно от самого Довлатова - «у Бога добавки не просят». 

А мы вернемся ненадолго к «поколению нулевых». Ну, вот, навскидку, попробуйте «обкатать» на детях, внуках, новеллу из «Компромисса» - «Человек обреченный на счастье». Заказной репортаж о рождении четырехсоттысячного жителя Таллина поручен журналисту местной газеты по фамилии Довлатов. Он должен «подобрать» в одном из тамошних роддомов наиболее публикабельного, то есть, «идеологически выверенного» младенца, из всех, родившихся в юбилейный день, и взять у его «счастливого отца» интервью. Презанятно, что появившийся на свет в тот самый день сын поэта Штейна, отпал по умолчанию еще до того, как мать впервые приложила его к груди. Оказалось, что любую еврейскую фамилию, даже если она принадлежит только что вылезшему из утробы матери младенцу, нужно «согласовывать по начальству» каким-то специальным образом. Первым, более или менее «публикабельным» новорожденным, журналисту показался сын эстонки и эфиопа. Далее имеют место два диалога. Первый – между рассказчиком и врачом. Второй – совершенно поразительный - между рассказчиком и редактором. 

- Ну, вот, - сказал он, - родила из девятой палаты. Четыре двести и

пятьдесят восемь сантиметров. Хотите взглянуть?

- Это не обязательно. Дети все на одно лицо...

- Фамилия матери - Окас. Хилья Окас. Тысяча девятьсот сорок шестой год

рождения. Нормировщица с "Пунанэ рэт". Отец - Магабча...

- Что значит - Магабча?

- Фамилия такая. Он из Эфиопии. В мореходной школе учится.

- Черный?

- Я бы сказал - шоколадный.

- Слушайте, - говорю, — это любопытно. Вырисовывается интернационализм.

Дружба народов... Они зарегистрированы?

- Разумеется. Он ей каждый день записки пишет. И подписывается: "Твой

соевый батончик".

- Разрешите мне позвонить?

- Сделайте одолжение. - Звоню в редакцию. Подходит Туронок.

- Слушаю вас... Туронок.

- Генрих Францевич, только что родился мальчик.

- В чем дело? Кто говорит?

- Это Довлатов. Из родильного дома. Вы мне задание дали...

- А, помню, помню.

- Так вот, родился мальчик. Большой, здоровый... Пятьдесят восемь

сантиметров. Вес - четыре двести... Отец - эфиоп.

Возникла тягостная пауза.

- Не понял. - сказал Туронок.

- Эфиоп, - говорю, - родом из Эфиопии... Учится здесь... Марксист, -

зачем-то добавил я.

- Вы пьяны? - резко спросил Туронок.

- Откуда?! Я же на задании.

- На задании... Когда вас это останавливало?! Кто в декабре облевал

районный партактив?..

- Генрих Францевич, мне неловко подолгу занимать телефон... Только что

родился мальчик. Его отец - дружественный нам эфиоп.

- Вы хотите сказать - черный?

- Шоколадный.

- То есть - негр?

- Естественно.

- Что же тут естественного?

- По-вашему, эфиоп не человек?

- Довлатов, - исполненным муки голосом произнес Туронок, - Довлатов, я

вас уволю... За попытки дискредитировать все самое лучшее... Оставьте в

покое своего засранного эфиопа! Дождитесь нормального - вы слышите меня? -

нормального человеческого ребенка!..

- Ладно, - говорю, - я ведь только спросил...

Единственное, что может удивить в подобном сюжете представителей «поколения нулевых», не забывших русский, но взращенных в ортодоксии политкорректности, так это то, что в газете сходу «забраковали» наиболее «прогрессивный» на их взгляд вариант младенца: сына эстонки и эфиопа. 

В крошечном шедевре в жанре «рассказа-анекдота», коротким отрывком из которого мы позволили себе украсить эти заметки, как человек в капле крови, виден уже весь Довлатов. Через истерически смешные диалоги и ситуации, как бы мимоходом, невзначай, изнанка советского официоза о «дружбе народов» встает во всей ее омерзительно лицемерной сущности. Это и есть фирменный стиль Довлатова: привычное двойное существование всех без исключения советских граждан, независимо от их социального статуса, приоткрывается не назидательным прямоговорением, а исподволь. Через шуточки-смехуечки, отпускаемые, к примеру, алкашами в «стекляшке». О незаменимой роли дешевого портвейна, потребляемого в этих заведениях советского общепита, можно, используя в качестве аутентичного источника рассказы Довлатова, писать реферат. В нем же можно было бы упомянуть, что отвратительный оруэллский новояз, введенный когда-то в обиход новой властью, ни в какие едально-питейные заведения, как, впрочем, и в частные жилища советских граждан, категорически не допускался. Насущные проблем местного и глобального характера обсуждались там на человеческом, органично разбавленным беззлобным матом языке. 

От редактора партийной газеты до журналиста, от заводского начальства до разнорабочего, от председателя райкома до орденоносной доярки – кафкианская сущность режима, заставившего миллионы людей жить в мире чудовищной лжи и привычного, как дыхание, двоемыслия, никогда не изобличается автором в формате пафосного развенчания порочной системы в целом. А лишь через прямую речь, мягко говоря, не самых положительных героев, и редкие вставки, где слышен печальный лирический голос автора-рассказчика – как уже было сказано, главного героя всех книг Довлатова. Перечитайте «Компромисс», как недавно сделал автор этих строк, и вы не сможете с ним, с автором, не согласиться. Впрочем, «Компромисс № 9», своей надуманностью напоминающий длинный несмешной анекдот, не грех и пропустить. 

Пересказывая Довлатова, возникает страшный соблазн перейти на прямое цитирование, но поддаться ему нет никакой возможности. Ведь мы даже и не подступились еще к теме «эпигоны и завистники», особенно важной, когда речь идет о Довлатове.

--------------------------------------------------------

Другие тексты Сони Тучинской  с тагами«Довлатов» и «книги» :

Сахаров - герой новейшего русского фольклора — по Довлатову

В защиту Довлатова

Земное и небесное - о прозе Виктории Беломлинской

Ложь во спасение - Виктория Беломлинская о Бродском

Позвольте запросто - Иосиф, подобострастный страх отбросив...

Разговор с Пацифистом: Как одолеть Зло: Томас Манн vs. Махатма Ганди

Здравствуйте. Вы Миля или Моня ? (Соломон Апт переводчик «Иосифа»

Прочесть "Иосиф и его братья" - и умереть...

Пандемия на фоне литературы


Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.