Соня Тучинская (tuchiki) wrote,
Соня Тучинская
tuchiki

Category:

К 75-летию снятия ленинградской блокады - нерасхожее.

Сегодня, в 75-летие снятия Блокады в ФБ Мелихова совершенно поразительные размышления на эту тему. Тем, у кого нет аккаунта на ФБ не прочесть. Поэтому ставлю текст, за исключением его серединной части, где  леденящуе душу воспоминания переживших блокаду.


С блокадной темой я простился лет пятнадцать назад, когда мне предложили написать сценарий о Блокаде в ироническом ключе - ведь "пафос всем уже надоел". Но что-то иронии в себе я не сумел наскрести.
Аванс я получил, сценарием отчитался - расставание вышло холодным: заказчица оскорбилась.
Может, и правда, было из-за чего?
После публикации я этот "текст" не перечитывал и ничего не поправлял. Может, зря?

Когда мне предложили написать закадровый текст к документальному фильму о Ленинградской блокаде (с уклоном в детскую тему), я был скорее смущен, чем польщен. Что я в ней понимаю, в блокаде? Но мой будущий режиссер, молодая женщина в очках с тонированными стеклами, была так изящна и умна, что я не устоял. Особенно меня тронуло, что интересуют ее именно мои, лично мои мысли и чувства, а уж этого-то добра у меня хоть отбавляй. “Чем черт не шутит, — зашевелились самодовольные мыслишки, — а вдруг мне и впрямь удастся высказать что-то небанальное?”



Я пересмотрел часа полтора кинохроники, но почти ничего нового не увидел. Я перечитал блокадную классику — Гранина —Адамовича, Лидию Гинзбург, Лихачева, еще несколько так называемых свидетельств очевидцев, и прочел их с совершенно новым чувством. А именно — с раздражением. С раздражением на всех нас — за то, что нам это надоело. С раздражением на советскую пропаганду — за то, что она любой подвиг и любой ужас умела превратить в скуку. С раздражением на унылых мемуаристов, в тысячный раз бубнящих одно и то же. И, наконец, с нешуточным раздражением против разоблачителей всего высокого, коих в постперестроечное время развелось просто комариные тучи — этих умников, пронзительно взирающих на мир всевидящим и всепонимающим оком пошляка.
В итоге воображению моему представился некий закадровый голос, исполненный горечи и сарказма. “Дети тьмы” — он бы и произнес название фильма.
А потом продолжил…
“Что, опять Ленинградская блокада? Опять сто двадцать пять блокадных грамм, опять зашитые в простыни мумии на связанных детских саночках? Увы — унылая череда тусклых воспоминателей сумеет даже самый адский ужас обратить во что-то приевшееся и монотонное. Но это еще что: советская пропаганда все на свете — и подвиги, и бедствия — ухитрилась представить мало того что скучным, это бы еще полбеды — нет, неправдоподобным. Нам столько лгали, что теперь нас не проведешь не только на мякине, но и на самой беспримесной правде. Теперь-то мы знаем, что почем, — как знаменитый фельдшер из старого анекдота, мы знаем, что никакого пульса нет, что люди если иногда и совершают что-то похожее на подвиги, то исключительно под страхом еще более ужасной расправы. А вся эта пропагандистская муть — долг, честь, совесть, — мы, трезвые прагматики, знаем ей цену: уж мы-то знаем, что человек не более чем марионетка, управляемая обстоятельствами; если он голоден, он, конечно же, украдет, если он испуган, он, конечно же, убежит. Если только — конечно же — власть не противопоставит одному ужасу другой, еще более неотвратимый и ужасный.
А посему люди, пережившие и не пережившие блокаду, вовсе не герои, ибо героев вообще не бывает, а бывают лишь жертвы. Причем в данном случае жертвы не столько фашизма, сколько собственной власти: нам, свободомыслящим людям, положено видеть врага в первую очередь в собственном правительстве, а в последнюю — в собственных согражданах, оделяя врагов своего государства ненавистью лишь по остаточному принципу.
Ну ладно, не будем впадать в неприличный пафос — что взять с недальнего ума пошляков, если сверхученые властители дум вот уж сколько десятилетий внушают нам, что все человеческое в человеке — только бумажная надстройка над гранитным базисом корысти, а то и вовсе тонюсенькая пленочка, еле-еле прикрывающая злобные инстинкты, стоит подуть страданиям, опасностям — и нет ее, звериный оскал человеческой сути являет себя без всяческих прикрас.
Впрочем, что я, у зверей бывает стадное чувство, готовность к жертвам во имя стада — человеку отказывают и в этом. Животные привязаны к детенышам — ну, и человеку в этом, пожалуй, тоже не отказывает почти никто. Животное в человеке пользуется доверием у самых трезвых и проницательных мудрецов. Высшая мудрость гуманистической цивилизации — человек — животное без чести и без совести, а потому все должно служить человеку.
Человеческое в человеке весьма сомнительно для всевидящего ока пошляка. Вот только что оно такое, человеческое? На мой непросвещенный взгляд, самое человеческое в людях — это готовность приносить жертвы тому, чего нельзя разглядеть даже самым вооруженным глазом, чего нельзя пощупать, лизнуть — ни съесть, ни выпить, ни поцеловать, — что живет лишь в людских умах. Человеческое в нас — это наши представления о достоинстве, справедливости, красоте, тысячу раз прошу извинить меня за эти безнадежно устаревшие напыщенные выражения.
Среди нас, к счастью, до сих пор живут люди, на себе, на своей коже, на своих костях, на своем мозге испытавшие все блокадные кошмары. И они помнят тот страшный экзамен, которому была подвергнута сила человеческого в людях — была она спасительной? Или убийственной? Или просто бесполезной? Незаметной среди сжигающего холода, голода и тьмы? Они это видели. Но решатся ли рассказать нам об этом?
Мы должны сделать так, чтобы они решились. Честность — спасала она или губила? Искусство — воодушевляло оно, отвлекало или становилось докучной ненужностью?”

А потом могли бы пойти женские голоса, сменяя, может быть, даже перебивая друг дpyгa.

Здесь идет огромный пропуск мелиховского текста с адскими  свидетельствами переживших блокаду. Это очень длиный отрывок, поэтому осталось место для небанальных  выводов, к которым приходит Мелихов, размышляя о блокаде, .

А уж блокада и вовсе не выделялась из войны. Разумеется, в Ленинграде ежегодно отмечались разнообразные блокадные годовщины, устанавливались памятники, даже и хорошие, но — советская власть обладала совершенно волшебным свойством обращать в скуку и нечто сильно напоминающее вранье даже то, что было чистой правдой. А если учесть, что и чистую правду она говорила лишь по очень большим праздникам...
И я ходил по ленинградским улицам, напоминавшим мне о чем угодно — о Пушкине, о Достоевском, о Блоке, — только не о блокаде. А ведь у меня даже было несколько знакомых, хлебнувших этой самой блокады по горло и выше, но я ни о чем таком никогда их не расспрашивал, а сами они тоже почему-то ничего не рассказывали. Или хвастаться было нечем, или опасались, что их рассказы сочтут попыткой выцарапать ложечку сочувствия, на которое окружающие были не то что даже скуповаты, а прямо-таки не помнили, что перед ними люди, в какой-то мере имеющие право на сочувствие.
А теперь все они умерли, и умерли до срока — не знаю уж, случайно или нет. И уже ничего у них не спросишь. А я, как назло, за это время невероятно поумнел, теперь я отлично понимаю, что совершать подвиги до ужаса трудно, и упаси меня бог когда-нибудь их совершать. Теперь я отлично разобрался, что простоять в очереди три часа — мучение, простоять сутки — пытка, а если на морозе да в течение, ну, скажем, недели подряд, — это уже невообразимый кошмар; в сущности говоря, не империалистические ракеты, а очереди погубили советскую державу.
А если еще довообразить, что в квартире среди зимы отключили отопление — пускай за окнами даже не блокадные минус тридцать пять, а скромные минус пятнадцать? А потом отключили еще и воду, таскай откуда знаешь. Плюс сортир — ходи в парашу...
Про голод и бомбежки можно уже не добавлять — картина ада и без того получится достаточно выразительной.
И когда во все это вдумаешься, начинаешь понимать: этого быть не могло. Потому что это слишком ужасно. Это именно что невообразимо. Вот потому-то мы почтительно склоняем головы, делаем понимающую скорбную мину, а в глубине души пережидаем, когда можно будет обратиться к реальным делам, — черствость наша (по крайней мере моя) происходит из-за того, что ужас этот именно запределен, не поддается воображению. А чего не вообразишь, тому не ужаснешься.
Потому-то на наших улицах легче вообразить Пушкина и Лермонтова, чем грузовик со стоячими трупами, оледеневшими в самых диковинных позах, чтобы они, часто голые, с отрезанными мягкими частями, с развевающимися волосами скакали, ораторствовали, призывали — с остекленевшими открытыми глазами...
Не знаю, как вы, а лично я такого вообразить не могу. Но если мы увидим это на фото, на кинопленке — своим-то глазам мы, может, все-таки поверим?
Всмотримся в кинохронику, заглянем еще куда-нибудь... Но нет, ничего подобного мы не находим...
И тех лиц, на которых плоть у рта становилась тонкой, как бумага, так что сквозь нее проступали зубы, — этих лиц мы тоже не находим. Что-что, а цензура, похоже, работала и впрямь безупречно: самое ужасное она снимать не разрешала. Если что-то и попадает на пленку, то исключительно по недосмотру. И своего таки добилась: самое ужасное ей удалось уничтожить. Ну, а что вместе с ужасным она отнимала у людей и героическое — так воспевание подвигов проходит по другому ведомству.
Да, это было царство лжи — пленумы ЦК, плакаты, типографские потоки “Правды”. Но вот наконец повеяло правдой. Гласность, гласность! Царству лжи пришел конец, настало царство правды! Теперь каждый может сказать все, что он думает!
Ну, теперь-то мы все про все узнаем!
И узнали. Уж на что был умен лично я, но нашлись умники еще гораздо поумнее. Я понял, что совершать подвиги невероятно трудно — а они поняли, что их никто никогда и не совершал, никаких подвигов и не было, а была одна только сплошная пропаганда. Все, кто мог, только и делали, что рвали последние куски друг у друга изо рта, а если кто не рвал, то исключительно потому, что не хватало силы либо храбрости. Да, да, именно храбрости: советская власть умела внушить своим гражданам такой смертный ужас, за которым куда было угнаться каким-то там фашистам, только благодаря этому ужасу, ужасу перед своими, Ленинград и выстоял. Но уж если кому удавалось укрыться от всевидящего глаза власти, те и крали, и грабили, и ели человечину. Так, что за ушами трещало.
Что тут скажешь, и впрямь черт его знает, своими глазами я не видел ни блокадных подвигов, ни блокадных мерзостей. Правда, люди, самые уважаемые, рассказывают другое, что голод и холод выжигали середину — люди становились либо мерзавцами, либо героями — и что даже в людях заурядных торжествовал социальный стереотип: трусом быть позорно, а Гитлер — гад и сволочь. Но, может быть, они тоже были идеалистами, а скептики и мизантропы лучше понимают человеческую природу?
Да что говорить о скептиках самоучках, если величайшие умы двадцатого века, начиная с самого херра Фрейда, учат нас, что все человеческое в человеке — только тонкая пленка над не ведающими ни чести, ни совести инстинктами: стоит подуть страданиям, опасностям — и пленочки уже нет, вместо хороших манер и возвышенных увлечений обнажается звериный оскал человеческой сути.
И все же… Эти пессимисты и мизантропы — что уж такого они видели в сравнении хотя бы и со мной? А вот те, кто прошел через всю эту невообразимость, — вот они (по экрану идут лица пожилых людей — где угодно, на улицах, домах, в магазинах, в очередях, лица интеллигентные и простецкие, злые и
добрые — годится почти все) кое-что и впрямь повидали. Они самолично присутствовали на том — уж серьезнее некуда! — экзамене, который показал, прочной или непрочной была сила человеческого в людях. И что оно делало, человеческое, — спасало или губило? Кто погибал раньше — лучшие или худшие?
А искусство — воодушевляло оно или отвлекало? Или, может быть, расслабляло? Или о нем вообще напрочь забывали?
Что же все-таки видели эти люди? Что они вынесли из той невообразимой тьмы? Тайную уверенность, что люди страшнее любых зверей, а потому и с ними все дозволено? Или удивление, какая высота доступна человеку? Может быть, этого пожилого мужчину когда-то выгнала на улицу собственная мать за то, что он потерял карточки? А может быть, наоборот, его мать спаслась благодаря тому, что не могла оставить его без помощи?
А какое знание о себе им открылось? Дает оно им больше поводов для гордости или поводов для стыда? Таскали они кусочки из общего кулька? Или, наоборот, не взяли чужой крошки, хотя это было можно?”
Я уже присмотрел и бывших блокадных детей, готовых рассказать и о низком, и о высоком, но…
Ведь все слова, в сущности, уже были сказаны. И кто не захотел поверить, не поверит и сейчас. Максимум, что удастся, — чуточку расширить корпус блокадных воспоминаний да перевести какую-то их крупицу в зрительный ряд, вот и все. Увидеть лица тех, кто рассказывает.
Достаточно ли мне этого?
Конечно, нет.
А чего бы я хотел?


Я бы хотел, чтобы Ленинградская блокада осталась в веках как один из мировых легендарных подвигов, как какие-нибудь Триста спартанцев, защищавших Фермопилы.
Но это же заведомо невозможно. Если бы эти спартанцы совершили свой подвиг в наши дни, наверняка уже назавтра в газетах мы прочли бы, что они не отступили единственно потому, что сзади стояли заградотряды, а вообще-то никаких ни спартанцев, ни Фермопил и вовсе не было, все это один пиар. Да к тому же спартанский политический строй был тоталитарным, а персидский намного более демократичным и прогрессивным, и если бы не эти чертовы спартанцы, единственное оправдание которых в том, что их не было, мы бы уже давно пили персидское пиво.
Понимаете, в чем разница? В былые времена людям нравилось, что какие-то их соотечественники оказались храбрее их, самоотверженнее, бескорыстнее. А нам это не нравится. Тем более что храбростью, самоотверженностью каких-то наших сограждан всегда может воспользоваться наш главный враг — наше правительство, по отношению к которому мы обязаны придерживаться тактики выжженной земли: ни единой ему корочки хлеба, ни единого глотка воды, ни единого рекрута — пусть земля горит под ногами оккупантов!
Будем лучше творить легенды исключительно о подвигах гражданских, ставить памятники только тем, кто боролся с собственным правительством. Может, и правда, пришла пора для этого?
Но ведь настоящим, бескомпромиссным пошлякам нужно другое, им нужно, чтобы памятников не было вообще…

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments