сила меьшинства

«Простить все то, чего прощать без подлости не можно»?

К предательству таинственная страсть...
К предательству таинственная страсть...

Предательство” в словаре Ожегова:
ПРЕДА́ТЕЛЬСТВО, -а, ср. Вероломство. Поведение предателя -  Предательство не прощается."

На Израиль  после вечерней  молитвы «Коль Нидрей» надвигается ночь.  В Сан-Франциско до первой звезды еще целых пять часов, когда в ожидании Йом Кипур не возбраняется  «делиться мыслями» электронным способом.

Вот, увела у своего любимого израильтянина, Юрия Сарида-Фридмана важное, пред Йом-Кипурское:

В эти дни, перед Йом Кипур, фейсбучный еврейский народ массово пишет посты с просьбой о прощении у тех, кого обидели сами – и с сообщением, что прощают тех, кто обидел их…

Год назад я тоже писал такой пост. В этом, пожалуй, не буду. Не пишется...

У тех, перед кем я виноват – и знаю, что виноват, – я просил прощения лично, когда была такая возможность, и прошу прощения каждый раз в мыслях своих, когда вспоминаю… Равно как и у тех, кого нет уже на этом свете. И не только накануне Йом Кипур, разумеется. 

Но это не так трудно – признать свою вину. Перестать самооправданием заниматься и просто признать. И прощения попросить. Простят или нет – их выбор. Не все меня простили, не все…

А гораздо тяжелее – простить самому. По своему опыту знаю.

Были в моей жизни вещи, простить которые, наверное, невозможно. Или почти невозможно… Годами помнил – потому что привели они к последствиям необратимым. Не мог не помнить – каждую минуту жизнь об этом напоминала. Проклинал, бывало… о мести мечтал, о справедливости…

Пока не осознал в какой-то момент – что грызу этим непрощением только себя самого. Сам себе печень клюю-расклевываю – какая уж тут месть… И просто принял прошлое, как данность. Все, целиком.
И в высшую справедливость поверил: раз уж произошло со мной, хорошим таким, то, что произошло – значит, это и заслужил. И никак иначе…

И отпустило меня тогда – по-настоящему отпустило. И жизнь изменилась, хотите – верьте, хотите – нет…

Иногда бывает, что всплывает старое… гашу. Сразу гашу – чтобы снова туда не унесло. В непрощение. 

Непростившему – тяжелее, чем непрощенному…

Ну, а теперь от  себя по тому же поводу: 

О пошлости коллективного  испрошении прощения рассылкой соответствующего емайл по всему спектру адресной книги писала в недавнем своем новогоднем посте.  

А сейчас речь — об Юрином.   «Раз уж произошло со мной, хорошим таким, то, что произошло – значит, это и заслужил. И никак иначе…»...При всей моей величайшей симпатии к разнообразно одаренному автору, не могу поверить в искренность этих «полагающихся по случаю» слов. 

Не могу поверить в то, что в потаенных глубинах души, куда никогда не допускаются «другие», даже самые близкие, и где, поэтому,  нет причины лукавить с самим собой... Что наедине с собой  кто-то может винить ни в чем, по его убеждению, не повинного, а напротив — ошельмованного, униженного, и преданного, себя..  Себя, а не тех или того, кого он любил, и кому  бесконечно и до самого конца доверял, как себе..., больше, чем себе. И кто за всю эту любовь и преданность растоптал его безжалостно... и даже без какой-либо особой выгоды для себя. 

Ну, разумеется, речь идет о серьезных вещах, а не о мелочевке, типа, «как они могли не пригласить меня на свадьбу дочери». 

О предательстве друзей идет речь. 

Те, кто пережил, знают, что предательство близкого друга - это крушение мира. Это катастрофа, пережить которую трудно, не разрушив лучшее в себе. 

Потому,  никак не могу я с Юрием согласиться. У православных говорят «Бог простит». Наверное, это потому, что существует коварство и подлость такой непредставимой низости,  что смертному невозможно это простить.   И ни к какой дате еврейского религиозного календаря нельзя «простить все то, чего прощать без подлости не можно».  ( Карамзин об языческом Риме —  бестыже под собственные нужды  адаптирован).  

Так вот, если случается такое, нужно сделать нечто посильное для человека. Не простить, а забыть. Забыть, как не было.  Не было, и все. Ни самих их, ни бабок их, ни мамок, ни потомства.  Даже если ты знал их с юности, и десятилетиями твоя жизнь была освещена любовью к ним  и преданностью им. 

Collapse )
сила меьшинства

Готов ли Трамп исполнить предсмертную волю Судьи ВС Рут Гинзбург?


Тело Рут Гинзбург будет выставлено для прощания у стен Капитолия.   Искренне и бескорыстно печалиться об уходе  "рок-звезды американского феминизма"  простительно только девочкам-подросткам  и  молодым женщинам с ограниченными умственными возможностями.
Тело Рут Гинзбург будет выставлено для прощания у стен Капитолия. Искренне и бескорыстно печалиться об уходе "рок-звезды американского феминизма" простительно только девочкам-подросткам и молодым женщинам с ограниченными умственными возможностями.

— Какое число женщин в Верховном Суде  вы посчитали бы достаточным? — спросили Рут Гинзбург. — Девять, — ответила она.* 

18 сентября ушла в мир иной Судья Верховного Суда Америки (ВС) Рут Бейдер Гинзбург. Ей было 87 лет. Будучи назначенцем Клинтона, она занимала этот пост с 1993 года. Со дня победы Трампа в 2016-ом, ее продолжили одолевать разнообразные «грибки и раки», с которыми она, до самого конца не снимая своей судейской мантии, отчаянно и мужественно  боролась. В последнее время ей, старенькой, с согбенным позвоночником, с полуразрушенной химией и  облучением когнитивкой, не было нужды умственно напрягаться на слушаниях, где она, кстати, частенько задремывала. Чтобы не ошибиться, ей достаточно было, проснувшись,  проголосовать заедино с двумя другими членами ВС марксистско-феминистского толка — Еленой  Каган и Соней Сотамайор, ставленницами Обамы. Только не подумайте, что у этой маленькой хрупкой женщины с фамилией и внешностью ашкеназской еврейки, не было чувства ответственности перед страной, «которая ее вскормила», и в которой она, «девочка из Бруклина», дочь эмигранта из Одессы,  благодаря своей невероятной целеустремленности и блестящими способностям, сделала такую  ошеломительную карьеру.  

Ровным счетом наоборот. У Рут Гинзбург было гипертрофированное чувство ответственности. Она понимала, что всеми правдами и неправдами должна дотянуть свое физическое присутствие на земле до следующих выборов.  А сумей она «пересидеть» день выборов, там уж ее родная Партия, как в известном анекдоте, «хоть тушкой, хоть чучелом», а приведет к власти сенильного старичка Джо Байдена, за спиной которого будут шуровать дорогие ее сердцу кукловоды — «Оbама & Со». Вот тогда и на покой можно уйти. Увы, но Всевышний распорядился иначе. Буквально вчера родился новейший мем: « A Ruth-less Supreme Court».

По этому поводу в медиа третий день творится нечто невообразимое. Рут Гинзбург была любимицей левой Америки: Голливуда, Академии, Си-Эн-Эн и прочая и прочая. Для  прогрессивной американской «мОлодежи и пОдростков» она была иконой левого либерализма, заслужив у них  крутое, связанное с кличкой знаменитого рэппера, прозвище «The Notorious R.B.G.». – «Неисправимая Рут».  За либеральное инакомыслие в первые десятилетия своей карьеры, она стала героиней американской поп-культуры, а так же полнометражных документального и художественного фильмов.

Рут Гинзбург прославилась своей борьбой за права женщин, что без сомнения имело смысл в 50-60-ых, когда она пришла в профессию, представленную почти исключительно мужчинами. Наряду с этим она, как стоически неколебимая феминистка,  неустанно боролась за сакральное право женщин на аборты. Выступала ли она за то, чтобы женщин не ущемляли в этом праве и на последних месяцах беременности, как это происходит сегодня во многих демократических штатах, честно говорю — не знаю.  Но нельзя  в этой связи  когда речь идет об усопшей, не упомянуть об одной ее «idee fixe». «Неисправимая Рут» вплоть до минувшей пятницы была обсессивно одержима проблемой «неравенства полов», давно искорененном в ее стране. То есть, она боролась с несуществующим в реальности фантомом . Для того, чтобы убедиться в этом,  достаточно прочесть аннотацию к ее последней книге. 

Кроме страстной борьбы за расширение прав женщин истреблять нерожденных детей,  она успела нанести американским женщинам и всей стране ущерб еще и другого рода. 

 Уже будучи Судьей ВС, «Неисправимая Рут» добилась того, что в лучшие военные училища страны стали принимать девушек. Правда, для этого пришлось изменить нормы физической подготовки для поступающих… Но это ведь такие мелочи в сравнении с неустанно взыскуемым левыми «равенством полов», что о них и упоминать неловко.  С подачи «Неисправимой Рут» девушкам также разрешили участвовать в боях с врагом во время военных действий, что не практикуется даже в Израиле. 

В 2015 году Рут Гинзбург оказала неоценимую заслугу ЛГБТ сообществу, добившись того, что гомосексуальные браки были конституционно узаконены во всех штатах Америки. 

Являлись ли благом для страны последние достижения самого популярного Судьи ВС – решайте сами. Но после ознакомления со списком этих достижений становится ясно, почему левые называли ее «рок-звездой» юриспруденции. 

В урагане скорби левой Америки по поводу своей закатившейся «звезды, чувство глубокой озабоченности странным образом откровенно преобладает над чувством тяжести понесенной утраты.  

Преобладает чувство..., нет, не озабоченности, а скорее - ярости. Или той самой «пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело, с которой и начинается Дьявол".  Неконтролируемую ненависть  у выборщиков Байдена, кроме самого Трампа,  вызывает наиболее вероятная его кандидатура  на освободившееся место Судьи Верховного Суда -  Эми Кони Барретт. Хотя, казалось бы,  в чисто профессиональном плане,  Эми - Судья Федерального Апелляционного Суда Седьмого Округа с безупречным резюме и биографией —  вполне достойна заменить усопшую. 

А дело, видите ли в том, что в отличие от радикально либеральной Рут Гинзбург, Эми Барретт, которую назавыют »Скалиа в юбке«,  придерживается консервативных взглядов, в силу чего к судейскому активизму не склонна. Одного этого отвратительного порока было бы вполне достаточно для ярости, но прибавьте к нему еще и то, что Эми  – практикующая католичка и мать 7-ых детей, из них двое — приемных, с Гаити, и один них — проблемный).  Так вот, как будто этого мало, она еще не постыдилась стать членом известной  консервативной организации «Общество федералистов». Как же можно стерпеть столь вызывающий уровень того, что во все времена и у всех народов почиталось добродетелью и нормой? 

Если Трамп, как обещает, назначит 48-летнюю Эми Барретт кандидатом в ВС, и она при республиканском большинстве в Сенате, успешно пройдя слушания, примет присягу до ноябрьских выборов, то, каков бы ни был их исход, ВС превратится в устойчивый оплот консервативных сил страны  чуть не на полвека.

Этого левые допустить не могут. 

Collapse )
сила меьшинства

«"В Рош а-шана все пришедшие в мир проходят перед Ним строем..." »

Со времен седой древности и до наших дней: "В седьмой месяц, в первый день месяца, да будет у вас покой, напоминание о трубном звуке, священное собрание."
Со времен седой древности и до наших дней: "В седьмой месяц, в первый день месяца, да будет у вас покой, напоминание о трубном звуке, священное собрание."

Как известно, Рош а-шана символизирует не первый день создания, а последний, - шестой день сотворения мира. В этот день Всевышний создал прародителя человечества – Адама, который впоследствии нарушил запрет и был изгнан из Рая.

Если ваши дети, внуки ходят в Hebrew Academy или еврейскую воскресную школу при синагоге, или, на худой конец, вы сами читаете с ними «Детскую Тору», попробуйте задать своим чадам вопрос, который без малого три с половиной тысячи лет назад задал десятилетнему Иосифу старший (ученый) раб его отца Иакова, Елиезер, и сверьте их ответ с ответом Иосифа:

"— Скажи-ка мне, сын праведной, — спрашивал Елиезер, когда они, бывало, сидели вдвоем в тени дерева наставленья, — по каким трем причинам Бог создал человека последним, после всех растений и животных?
И тогда Иосиф отвечал:
— Бог создал человека самым последним,
во-первых, затем, чтобы никто не мог сказать, будто он участвовал в сотворении мира;
во-вторых, ради унижения человека, чтобы он твердил себе: «Навозная муха, и та создана раньше меня»,
а в-третьих, чтобы он мог сразу же приступить к трапезе, как гость, для которого все приготовлено".
 

Не правда ли, до чего ловко, умно, и остроумно, несмотря на свое малолетство,  ответил любимец Иакова на этот вопрос. 

Между прочим, старших братьев "красивого и прекрасного" Иосифа, крепких, но простоватых детей Леи и обеих наложниц, наукам и грамоте не обучали. Они с детских лет были пастухами при стадах Иакова. Во времена детства человечества даже у евреев не было порочной тенденции, что всем детям надо, независимо от их талантов и способностей, «дать высшее образование».

В скрытой от нас  седой древности, когда  это было только устным семейным преданием скотоводческого племени патриарха Иакова, маленький Иосиф не мог  знать, что  через десятки столетий их семейная  сага станет известна любому школьнику, поскольку ей выпадет  войти в главную  Книгу человечества главой "Бытие".  

"И сказал Бог: сделаем человека, и пусть он властвует над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотами, и над всей землей"

Юный вундеркинд не мог знать и о том, что каждый год в этот день его соплеменники не станут делать никакой работы, а будут слушать в священном  собрании трубный звук шофара, сзывающий их на Божий Суд, а на десятый день в ожидании последней печати станут смирять себя жестоким постом. Но мы, читая в эти дни 23-ю главу Левит,  из той же еще не написанной во времена юного Иосифа Книги, мы знаем, что «Это устав вечный в роды ваши во всех местах поселения вашего», и стараемся следовать этому по мере сил. Ведь на 25 часов сухой голодовки способен не каждый, даже если старается не думать «об еды» изо всех сил (не будем указывать пальцем...).

Всевышний милостив, и приговор  (Запись) в Книге Жизни, вынесенный  Им в Рош а-шана, не окончателен. В ближайшую  десятидневку его еще можно  оспорить или смягчить с помощью  искреннего раскаяния в грехах и добрых дел. (Несмотря на то, что  приговор выносится всем и каждому, привилегия изменить его на десятый день есть, кажется,  только у евреев). 

Наши предки когда-то преодолевали немалые расстояния, чтобы к Судному Дню раздать долги и испросить индивидуальное прощение у каждого сородича,  кому они нанесли обиду в уходящем году. Теперь все значительно проще и много быстрее. Одним нажатием мышки рассылается электронное послание с ничего не значащей просьбой о прощении, которое одновременно получит каждый из десятка, а то и сотни  адресатов (френдов) отправителя. А каждый из получателей со своей стороны сделает тоже самое. Нагрузка на блогосферу в дни, предшествующие Роша а-Шана, громадна. Хотя, …"нам не дано предугадать", устраивает ли такая массово-механистическая форма «слихот» самого Всевышнего. В любом случае, в Йом-Кипур приговор скрепляется печатью и  обжалованию более ни для кого не подлежит. Наша судьба на ближайший год определена.

Collapse )
сила меьшинства

Внук Чуковского

Чуковский с внуком Женей
Чуковский с внуком Женей

В последние десятилетия жизни Чуковского настигло такое сказочно-всеобъемлющее признание, которое даже среди «богатых и знаменитых» выпадает на долю немногих. Ему было горько сознавать, что зенита своей славы он достиг как автор стихов для детей, а не как критик и культуролог, автор блистательных монографий о Некрасове и Чехове, о языкознании и мастерстве перевода. Первые писались в молодости, по-моцартовски легко – без черновиков, усилий и пота. Вторые были результатом каторжного, мучительного, непрерываемого ни на день труда всей жизни.

Так или иначе, но настало время, когда совершенно неправдоподобная по размаху слава обрушилась на него всем своим сладким бременем. К середине пятидесятых не было в огромной стране человека, который не знал бы его в лицо и по имени, не было дома, где детям не читали бы перед сном Муху-Цокотуху и Доктора Айболита. Он пишет, переводит, рецензирует, читает лекции, пестует молодых, строит на свои средства детскую библиотеку в Переделкино, справляет юбилеи, получает почетный диплом Оксфордского Университета в Англии и высокие правительственные награды у себя дома. Его книги для маленьких издаются миллионными тиражами, и на них воспитывается уже второе поколенье советских детей. На него работает целое почтовое отделение – он получает сотни писем в неделю. «Дедушке Корнею» - вместо адреса на конверте – самое убедительное и неоспоримое доказательство его феноменальной, общенародной и кажется никем, кроме Гагарина, непревзойденной славы.

Статус патриарха к тому времени приходит к нему не только в литературе. Несмотря на общую моложавость и юношески задорное очарование нестареющего лица, несмотря на прямую осанку и детские проказы, семейное прозвище у него было «Дед». К концу пятидесятых у него было пятеро взрослых внуков и правнучка.

Детей моего поколения нельзя было оторвать от радиоточки, когда в ней раздавался его магический фальцет, с первых мгновений распознаваемый, медлительный, с неподражаемыми певучими интонациями. Какой острой завистью проникались мы к этим неведомым нам счастливцам, внукам Чуковского,– ведь это для них он писал сказки, для них сочинил своего прелестного Бибигона. Невдомек было, нам, малолеткам, что внуки Чуковского давно выросли и не слушают больше сказку про крошечного мальчика с Луны... Но полвека спустя ее слушаю я… слушаю в машине, и убаюканная сладчайшим, до слез знакомым голосом, на час возвращаюсь туда, куда возврата нет - в свое полунищее, подвальное, в ленинградское свое детство.

Да, я родился на Луне,

Сюда свалился я во сне.

Меня на родине зовут

Граф Бибигон де Лилипут.

…На каникулы внуки «съезжались на дачу», в Переделкино, куда сам Чуковский окончательно перебрался с Тверской в начале 50-х. Загородный дом в Переделкино стал его любимым пристанищем, его цитаделью – главной и единственной средой обитания.

Тема «Чуковский – дед», не менее увлекательна, чем, скажем, «Чуковский – некрасовед». Одного из внуков Чуковского, сына погибшего в первые годы войны любимца всей семьи – Бориса Чуковского, звали Женя. Он не гостил у Деда, а просто жил у него. Чуковский и его жена, Мария Борисовна, заменили ему родителей. Вот именно об этом Жене и пойдет у нас речь.

Осиротевший Женя жил в семье Деда с трех лет и примерно с этого же возраста ставил перед домашними сложные педагогические задачи. Учился Женя кое-как, живя на даче, пренебрегал садово-огородной повинностью, и что было самым непростительным в глазах Деда, отказывался читать баллады Жуковского. При этом он увлекался стрельбой по движущимся мишеням, скоростной ездой и пиротехникой и с ним постоянно случались истории, которые не давали скучать его воспитателям.

Вот одна из них, рассказанная в 1994 году самим Женей, вернее Евгением Борисовичем Чуковским:

Collapse )
сила меьшинства

«Милая, загадочная Соня» или История одной мистификации

«И может быть на мой закат печаль

Блеснет любовь улыбкою прощальной»

Пушкин

Это было в далекие дотрамповские времена. Отъехала я на две недели в Джорджию. За это время принципиально не включала зомбоящик, не заходила в Живой Журнал и упорно избегала разговоров со своими атлантскими друзьями об Обаме, победе левых сил и развале экономики. Не курила. Плавала бездумно в озере Чатуге. Любовалась голубыми вершинами хребтов Аппалачи. Еще слушала «blue grass» в ближайшем к озерной стоянке городке, со смешным для русского уха названием “Хайвасиа”. Вернувшись, прочла про грандиозное гулянье Обамы в Чикаго, про очередную победу левых сил в Сенате, про падение Доу-Джонса и дальнейший развал экономики. Прочла и подумала, чем бы мне от этого всего забыться, вернее, куда бы мне еще смыться, но смыться виртуально, не покидая родных пенат.

Ищущий да обрящет. Вскоре по приезде обнаружилось отличное средство для забытья. Нечитанная ранее переписка Чуковского с одной его нью-йоркской корреспонденткой. Растрогал меня этот эпистолярный роман аж до самой селезенки. После чтения новостных сайтов, как будто свернул с воняющего бензином шоссе в благоухающую запахом дождя и прелой листвы осеннюю рощу. Это прелестная история последней любви Чуковского. Можно было бы сказать, - «виртуальной любви», но мы не скажем из простой боязни осквернить старомодно-изысканную вязь этого романа чуждым ему термином из области компьютерных игр. История этой переписки необычайно трогательная хотя бы потому, что адресаты ее, несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте, умерли в один год, так никогда и не встретившись друг с другом.

Загадочную респондентку Чуковского звали Соня Гордон. Первое письмо от нее пришло в октябре 1964-го. Последнее – в мае 67-го. Чуковскому в ту пору было за 80. Соне – чуть за 40. Она пишет ему по-английски, он отвечает ей по-русски. О себе она пишет скупо. Живет в Нью-Йорке, работает модисткой. Слушает лекции по русской литературе в Колумбийском Университете. Вместе с тем, из ее писем Чуковский узнает, что она свободно владеет пятью европейскими языками, лично знакома с Набоковым и подозрительно хорошо для американской модистки осведомлена о современном литературном процессе в России. Эта таинственная fashion designer так раскованно, проницательно и живо задает вопросы и высказывает свои собственные, иногда дерзко не совпадающие с чуковскими суждения, не только о Некрасове, Чехове и Маяковском, но и о Паустовском, Евтушенко и Бродском, что вконец заинтригованный старик не может до конца поверить в реальность ее существования:

«Милая, загадочная Соня! …Загадочной я называю Вас потому, что, судя по Вашим письмам, Вы принадлежите к литературному цеху».

«До чего бы мне хотелось повидаться с Вами. Я – в воображении – приписываю Вам такие достоинства, которых, боюсь, у Вас нет. Откуда у Вас такое обширное образование? Почему Вы не пишете книг? Вращаетесь ли Вы в литературных кругах?»

Старик ждет ее писем, как дети ждут лакомств или новых игрушек и ребячески счастлив любой весточке «подписанной ее небрежной подписью». Благодаря этой переписке он, годами не покидавший своей подмосковной дачи, вовлекается в самую сердцевину интеллектуальной жизни Нью-Йорка, где как раз в то время шла ожесточенная полемика вокруг Владимира Набокова и его нерифмованного перевода «Евгения Онегина». Чуковский, и сам охочий «до журнальной драки», пишет по этому поводу Соне:

«Кстати я получил недавно четырехтомник «Евгений Онегин» Набокова. Есть очень интересные замечания, кое-какие остроумные догадки, но перевод плохой, – хотя бы уже потому, что он прозаический. И кроме того автор – слишком уж презрителен, высокомерен, язвителен. Не знаю, что за радость быть таким колючим. ….Я знал этого автора, когда ему было 14 лет, знал его семью, его отца, его дядю, – и уже тогда меня огорчала его надменность. А талант большой – и каково трудолюбие!»

Два великих имени, Набокова и Ахматовой, как две главные музыкальные темы, доминируют в переписке, оставляя, впрочем, достаточно пространства для пестрого калейдоскопа из сотен других литературных имен, изданий, событий, один перечень которых занял бы несколько страниц. Феноменальное многообразие и глубина гуманитарных интересов Чуковского настолько неисчерпаемы, что помимо восхищения внушают читателю его писем некий почтительный ужас. Страстность, полемический задор и, вместе с тем, какое-то детски-очаровательное любопытство ко всему, что попадает в поле его зрения – изумляют, когда вспоминаешь, что речь идет о 85-летнем старце. В своих письмах Чуковский предстает перед Соней в лучшем своем качестве – обворожительнейшего и занимательнейшего собеседника, но сердце таинственной американки не поддается пущенным в ход чарам.

Collapse )
сила меьшинства

Конец света в одном отдельно взятом городе

Сан-Франциско, полдень, снято в ПОЛДЕНЬ  в нашем back yard.  K 2 часам пополудни стало еще темнее.
Сан-Франциско, полдень, снято в ПОЛДЕНЬ в нашем back yard. K 2 часам пополудни стало еще темнее.

Сегодня в Сан-Франциско не наступило утро. Как будто, по ахматовой — «и ночь встает, которая не ведает рассвета».

То есть, натурально, в полдень за окном была «тьма египетская» со зловещим  оранжевым оттенком, к двум часам дня она сгустилоась, и только к пяти пополудни начало чуть «светать».

Если не знать, что это из-за лесных пожаров, бушующих в Калифорнии совсем уже близко к Сан-Франциско, то…

Не хочу уподобляться булгаковской Дарье Михайловне, которая свято верила, что «истинно вам говорю: 4 мая  1925-го года земля налетит на небесную ось»…

Не хочу, но не видеть в этой совершенно апокалиптической картинке  страшное предзнаменование может только вовсе бесчувственный человек.

А что вы думаете. Смотрит  Он сверху, что  плесень человеческая,  5781 год назад покрывшая  с Его подачи землю,  творит вчера, сегодня, и завтра будет творить…

Collapse )
сила меьшинства

30 лет без Довлатова – Уйти чтобы остаться - часть первая


Часть 1 --> Часть 2 --> Часть 3

И спросит Бог: Никем не ставший, зачем ты жил? Что смех твой значит?
— Я утешал рабов усталых — отвечу я. И Бог заплачет. 

Игорь Губерман

Довлатов не кончается

«Все интересуются, что будет после смерти? После смерти - начинается история" – писал Довлатов в своих «Записных книжках».

В советской России Довлатова не печатали. В Америке у него вышло 14 книг. Тем не менее, настоящая «история» писателя Довлатова, парадоксальным, то есть, вполне довлатовским образом, началась не в Америке, а на родине, где книги его обрели, наконец, массового читателя. Феномену этому без малого - 30 лет. Именно столько, сколько прошло со дня его физической смерти. За прошедшие три десятилетия клуб его читателей-почитателей рос непрерывно и экспоненциально, хотя книги его появились на литературном рынке новой России в условиях жесткой перестроечной конкуренции с лагерной прозой Солженицына, Шаламова, с книгами Платонова и других великих. Но соперничество с именитыми ничуть не помешало миллионам, тогда еще советских читателей, открыть и страстно полюбить «писателя русского зарубежья» Сергея Довлатова. 

В 21-ом веке армия его читателей умножилась поколением родившихся уже после его ухода. Поколение это не знало ни идеологических, ни бытовых реалий мира «узаконенного абсурда», которыми изобилуют лучшие его книги: «Зона», «Компромисс», «Заповедник», «Чемодан», «Наши». А это значит, что в прозе Довлатова есть нечто большее, чем талантливая фиксация специфических примет своей эпохи. Есть в ней, и это внятно любому читателю, вещи безвременные и универсальные. Такие, к примеру, как великодушное снисхождение к человеческим слабостям, или, нескрываемая приязнь к людям (персонажам), независимо от их социального статуса, уровня интеллекта, или крепости моральных устоев. Как у Чехова… В том смысле, что, ненавижу пошлость, но жалею и люблю пошляков.

И даже о неприязненном отношении к коровам главного героя всех своих произведений, он же  –  alter ego автора, Довлатов пишет, как бы сомневаясь, а имеет ли он право на столь безапелляционное суждение: 

«...Есть что-то жалкое в корове, приниженное и отталкивающее. В ее покорной безотказности, обжорстве и равнодушии. Хотя, казалось бы, и габариты, и рога... Обыкновенная курица и та выглядит более независимо. А эта — чемодан, набитый говядиной и отрубями... Впрочем, я их совсем не знаю...»

Говоря о добродушно-снисходительном отношении Довлатова к своим персонажам, нельзя не вспомнить о колоритнейшем из них – незабвенном Михаиле Ивановиче из «Заповедника». Тот самый, помните, который на вопрос, что привлекло его когда-то в его будущей жене, ответил незабываемой «нисходящей» метафорой: «А спала аккуратно. Тихо, как гусеница». 

«Итак, я поселился у Михал Иваныча. Пил он беспрерывно. До изумления, паралича и бреда. Причем бредил он исключительно матом. А матерился с тем же чувством, с каким пожилые интеллигентные люди вполголоса напевают. То есть для себя, без расчета на одобрение или протест. Трезвым я его видел дважды. В эти парадоксальные дни Михал Иваныч запускал одновременно радио и телевизор. Ложился в брюках, доставал коробку из-под торта «Сказка». И начинал читать открытки, полученные за всю жизнь. Читал и комментировал: «…Здравствуй, папа крестный!.. Ну, здравствуй, здравствуй, выблядок овечий!.. Желаю тебе успехов в работе… Успехов желает, едри твою мать… Остаюсь вечно твой Радик… Вечно твой, вечно твой… Да на хрен ты мне сдался?..»

Кто еще мог с такой нескрываемой симпатией живописать этого пребывающего в стадии полураспада пропойцу и злостного неплательщика алиментов, чьи бредовые алкогольные откровения надо разгадывать как закодированные противником шифровки? 

«Это был широкоплечий, статный человек. Даже рваная, грязная одежда не могла его по-настоящему изуродовать. Бурое лицо, худые мощные ключицы под распахнутой сорочкой, упругий, четкий шаг... Я невольно им любовался.»

Или так беспощадно точно, с немного брезгливым, но жалостливым сочувствием к ее женской и человеческой заурядности, набросать портрет Лиды Агаповой, до идиотизма наивной журналистки из «Компромисса»: 

«Резиновые импортные боты. Тяжелая коричневая юбка не подчеркивает шага. Синтетическая курточка на молнии - шуршит. Кепка с голубым верхом форменная - таллиннского политехника. Лицо решительное, вечно озябшее. Никаких следов косметики. Отсутствующий зуб на краю улыбки. Удивляются только глаза, брови неподвижны, как ленточка финиша...»

Автор способен оживить эту нелепую женщину в импортных ботах, с юношески неутомимым пылом ищущей встреч с «интересными людьми», не только физически. Он необычайно проницательно читает ее мысли.  Великолепно имитируя жалкое убожество ее внутреннего монолога, он без усилий видит не своими, а Лидиными глазами, как одеты молодые женщины на улице: 

«…Вон как хорошо девчонки молодые одеваются. Пальтишко бросовое, а не наше. Вместо пуговиц какие-то еловые шишки… А ведь смотрится… Или эта, в спецодежде… Васильки на заднице… Походка гордая, как у Лоллобриджиды… А летом как-то раз босую видела… Не пьяную, сознательно босую… В центре города… Идет, фигурирует… Так и у меня, казалось бы, все импортное, народной демократии. А вида нету… И где они берут? С иностранцами гуляют? Позор!.. А смотрится…»

Рассказы и повести Довлатова порождают «эффект присутствия» – иными словами, они «заразительны». Текст как бы раскручивает себя сам, все больше «захватывая» читателя, причем, без какого-либо видимых усилий со стороны автора. И это невзирая на то, что проза Довлатова интимно и пронзительно авторская, и, даже, в какой-то степени, исповедальная. Есть у Довлатова-прозаика еще одна особенность, которая – безошибочный признак настоящей литературы. Герои, включая самого автора-рассказчика, говорят тем языком, который обусловлен их социальным, культурным и географическим статусом. (Хорошим примером тут могут послужить монологи Михаила Ивановича и Лиды). А, значит, на уровне словаря, привычных оборотов речи, манеры шутить и даже материться, героев этих нельзя перепутать ни в одной сцене, где они "подают голос". Любой  пишущий знает, что достичь достоверности в передаче прямой речи героев - это, с литературной точки зрения, самое трудное, а в смысле почти неизбежной фальши, еще и самое рисковое дело. Так вот, Довлатов, и в самых пустяшных своих вещицах, языковой фальши в диалогах не допускает. И это при том, что проза у него – откровенно диалогичная. 

Collapse )
сила меьшинства

30 лет без Довлатова – Уйти чтобы остаться - часть вторая

Часть 1 --> Часть 2 --> Часть 3


Эпигоны и завистники

Есть закономерность: с ростом посмертной славы кумира растет число его «близких» друзей.

Карикатура художника М. Беломлинского: Довлатов и его мемуаристы
Карикатура художника М. Беломлинского: Довлатов и его мемуаристы

По смерти Довлатова настигла столь оглушительная слава, что армия мемуаристов из числа «его близких друзей» стала расти в геометрической прогрессии. И не только мемуаристов. Небывалый успех его трехтомника, того самого, митьковского, начала 90-х, породил среди пишущего на кириллице люда несметные полчища старательных его эпигонов.  «Молодым дарованиям» почудилось, что достичь «эффекта Довлатова», а значит и вожделенного уровня его популярности, до чрезвычайности просто. Пиши лаконично, отстраненно, беспафосно и смешно, – и будет тебе «щасте». Пиши смешно и смешное про нелепых и безвредных неудачников и изгоев, очутившихся в результате цепочки комических происшествий на обочине жизни. Наблюдение верное, хотя и не полное. 

Спору не выйдет, что писать, «под Довлатова» - это обходиться без нравоучений и жестких моральных оценок, приправляя отношение к происходящему добродушной иронией в смеси с усталым скепсисом. Такой подход обнаруживается у Довлатова по отношению к измышленным героям, нередко «списанным» с людей близкого ему круга, но в первую очередь, к самому рассказчику. Непутевый, склонный и компромиссу, вместе с тем, интеллигентски рефлексирующий по любому поводу, а главное, всегда до крайности обаятельный, даже в многодневных запоях, загулах, и изменах, не говоря о более мелких промахах и неудачах – такой портрет рассказчика встает из большинства произведений Довлатова. Его можно несколько детализировать: очень высокий, часто - не очень трезвый, неотразимо действующий на женщин и легко уступающий их притязаниям, но всегда благородно сдержанный и вызывающе (в сравнении с плебсом, «нарастающая тяга» к которому преследовала его всю жизнь) вежливый.  

Это alter ego автора, который простакам и эпигонам представляется точным портретом самого автора. На самом же деле, нужно отличать Довлатова-человека от его литературного героя. В творчестве он, как и положено писателю, отшлифовывал себя и придумывал. Если достанет времени и места – поговорим об этом позже. 

А сейчас, чтобы покончить с теми, кто пытается рабски подражать Довлатову, заметим, что просто смешить читателя – дело нехитрое. Но, кто из них сподобится перебить «смешное» такой вот пронзительной лирической вставкой: 

«Вдруг у меня болезненно сжалось горло. Впервые я был частью моей особенной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы… От слез я на минуту потерял зрение. Не думаю, чтобы кто-то это заметил…». 

Это финал упомянутой ранее «Зоны». Если у читателя, стонущего от смеха за минуту до финала, вслед автору тоже в этом месте «болезненно сожмется горло», значит вы читаете прозу Довлатова. Повторить это нельзя. «Литературную школу» Довлатов не создал. Подражать ему, не становясь жалким его эпигоном, невозможно. 

Переходя к завистникам, можно было бы сразу начать с самого заметного из них  - Дмитрия Быкова. Но мы не станем торопиться, и доберемся до него, неспешно продвигаясь вперед методом последовательных итераций. 

Для разгона напомним приговор, который выносит своему собрату по перу Михаил Веллер. «… Я стал читать Довлатова и пришел к выводу, что такую прозу можно писать погонными километрами …». По невыясненной причине, Веллер, вопреки своей же уверенности, что нет ничего легче, чем писать «как Довлатов», так и не начал этого делать. Так что, ни погонные метры, ни даже отдельные страницы благородной в своей изысканной простоте прозы, так никогда и не увидели свет под его именем. 

Взамен этого, Веллер не устает пугать российских граждан эсхатологическими страшилками, которыми в режиме какой-то нескончаемой кликушеской истерики заходится в ютьюбе. Когда-то он пытался выработать свой стиль, тон, свою особую манеру показывать грустно-смешные стороны жизни. Но закончилось это тем, что его «Хочу быть дворником», а, может быть, это были «Легенды Невского проспекта», читатели рекомендовали друг другу в убийственных для безмерно тщеславного автора выражениях, типа, «почитать можно, под Довлатова мужик неплохо канает». 

Лишь речь зайдет о Довлатове, так злорадные интонации измученного чужой славой завистника выдают бедного Веллера с головой: 

Collapse )
сила меьшинства

30 лет без Довлатова – Уйти чтобы остаться - часть третья

Часть 1 --> Часть 2 --> Часть 3


Последнее письмо 

Между тем, чтобы постичь пропасть, разделяющую легковесно-обаятельного персонажа его книг от депрессивно-трагической фигуры их автора, нужно прочитать всего лишь одно письмо. Последнее письмо Довлатова к его старинному питерскому знакомцу, писателю, публицисту, историку и издателю, в том числе, и довлатовских книг, Игорю Ефимову.  Игорь Маркович Ефимов был конфидентом Довлатова на протяжении долгих 12-х лет. К слову, все эти годы они были на «Вы». Первое письмо к нему Довлатов отправил еще на пути в Америку, из Вены, в декабре 78-го. Последнее - за полгода до смерти – 20 января 90-го. 

Не хочется, но придется сказать, что Ефимов, издав в начале нулевых книгу своей переписки с Довлатовым, грубо нарушил волю последнего, ясно, однозначно, и неоднократно им выраженную, в том, числе, и в ходе самой переписки. Отсюда - процессуально-юридическая составляющая издательской судьбы "Эпистолярного романа". Вдова Довлатова выиграла тяжбу (нарушение интеллектуальных прав и тайны переписки) с издательством «Захаров», опубликовавшем книгу. Таким образом, кроме справедливо отсуженных ею денег, был наложен запрет на допечатку книги.  Так что, зачитанная друзьями до стадии отпадения корешка, копия «Эпистолярного романа», стоящая на книжной полке моей домашней библиотеки,  – сегодня в своем роде раритет.  

Формально поступок Игоря Марковича достоин всяческого осуждения, но мы не будем судить его строго, поскольку именно из «Эпистолярного романа» встает во все свои завидные «метр девяносто четыре» тот самый «настоящий  Довлатов». Да, и сам Довлатов, как человек сугубо книжный, наверняка отпустил бы Ефимову этот грех, как сделал бы это и в отношении жены Набокова. Довлатов умер на год раньше Веры Слоним, и не узнал, что  она  покинула этот мир, не найдя в себе силы исполнить посмертную волю мужа. Набоков взял с нее слово сжечь вариант незаконченного романа «Оригинал Лауры», если он не успеет завершить его. Перед своим уходом Вера возложила эту ужасную миссию на сына Дмитрия, который пренебрег ею, опубликовав под видом романа, фактически, черновики к нему. Душеприказчик и близкий друг Франца Кафки, Макс Брод, понял бы и Веру, и Дмитрия, и Игоря Ефимова, лучше других. Ведь он тоже не выполнил посмертной воли своего друга, опубликовав то, что по завещанию Кафки «должно быть полностью и нечитаным уничтожено».  

Лена и Сергей Довлатовы с сыном Колей в гостях у Игоря Ефимова, 1985
Лена и Сергей Довлатовы с сыном Колей в гостях у Игоря Ефимова, 1985

12 августа 2020 года Игорь Маркович Ефимов ушел в те неизведанные для нас дали, где его все эти долгие 30 лет терпеливо дожидается Довлатов. «Он утверждает, что они так чего-то и не договорили тогда, давно…». Ведь январское послание Довлатова 90-го года осталось без ответа.  

Я не стала бы оспаривать мнение тех, в частности, Виктории Беломлинской, кто говорит, что письмо это, помимо того, что в нем приоткрывается «настоящий Довлатов» - есть, само по себе, пример высокой литературы. И что ничего более трагически прекрасного он не написал. В этом страшном, фактически, прощальном письме, - ни привычной, чуть кокетливой самоиронии, ничего забавного, эстрадного, никаких «легко усваиваемых углеводов» его эмигрантских баек. А только мучительное самобичевание, признание такой сатанинской бездны в собственной душе, таких истязающих ее демонов, и такого ада последних лет жизни, что, страшно вымолвить - на ум приходят "Записки из подполья". Набравшись окаянства, дерзну заметить, что по умению выразить невыразимое, по пронзительной трагической силе, лаконизму и изяществу (несмотря ни на что) текста этого письма, душа (моя, исключительно моя, разумеется) откликается на него куда сильнее, чем на исповедь петербургского чиновника из «Записок». Изнурительно многословный, без пауз и передышек поток словоговорения героя Достоевского инстинктивно хочется прервать с первой же минуты.  Письмо же Довлатова читается как подведение трагического итога ужасной, прекрасной, нелепой, упоительной, и неуклонно заточенной на самоистребление жизни. Сколько раз ни перечитывай, столько раз слезы будут мешать вам дочесть до конца эту невыразимо печальную исповедь. 

Незадолго до конца
Незадолго до конца

В огромном послании от 13 января, на которое Довлатов и отвечает своим исповедальным письмом, Ефимов пеняет ему, что, запутавшись в долгах, запоях и изменах, он не выносит счастливых людей, живущих в ладу с самим собой, таких, как сам Ефимов. Что изощренно остроумные,  но далекие от правды «устные зарисовки» Довлатова, а иными словами -  злословие, («ложь с моторчиком» - И.Е.) в отношении друзей и знакомых, моментально разносится по всей русско-артистической тусовке Нью-Йорка, и оклеветанные им люди, один за другим отшатываются от Довлатова. Ефимов – последний, кто еще общается с ним. 

Здесь не обойтись без  цитаты из самого Ефимова:  

«Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться. Вы преуспели в этом. Вы достигли уровня Чехонте, Саши Черного, Тэффи, … Но я чувствую, что Вам этого мало. Вас не устраивает остаться до конца дней «верным литературным Русланом», который гонит и гонит колонну одних и тех же персонажей по разным строительно-мемориальным (то есть вспоминательным) объектам. Вам хочется большего. И если это так, я не вижу другого способа, как превратить ширму в экран — экран, на который будут спроецированы Ваши настроения. Ваши сильнейшие чувства, какими бы неблаговидными они Вам ни казались. Олеша прославился повестью «Зависть». У Вас есть все данные, чтобы написать на том же уровне повесть «Раздражение». 

Правоту и проницательность Ефимова в отношении главных своих пороков Довлатов честно и искренне признает, жалко пытаясь оправдаться перед неумолимо строгим своим судией лишь по самым мелким пунктам предъявленных ему обвинений. Уничижительный тон этих оправданий не позволяет мне привести их здесь в качестве цитат. Мне не хочется унижать этим Довлатова, хотя, основанная на непреложных фактах, правота его оппонента любому, да и мне самой, более, чем очевидна. К тому же, она слово в слово подтверждается крайне неконвенциальными и до безрассудства честными воспоминаниями Виктории Беломлинской «Смешить всегда, смешить везде», хорошо знавшей Довлатова и в Питере, и в Нью-Йорке.  

Collapse )
сила меьшинства

О Довлатове без глянца - "Смешить всегда, смешить везде.."


Короткий промежуток между  датами рождения и смерти Довлатова. ( 3 сентября —  24 августа) давно стал "довлатовскими днями", «День Д», которые отмечают в трех городах, поделивших память о Довлатове, – Петербурге, Таллине и Нью-Йорке. Сегодня «День Д» — кончается.  

-----------------------------------------------------------------------

Этот пост - в продолжение другого моего поста "В защиту Довлатова". Герои теже - дамы сердца Довлатова и сам, да и тема частично таже - деликатная до крайности - а пошлости ни грана. Даже если от дерзостно- неконвенциальной текстовки Беломлинской "кипит твой разум возмущенный", а пошлости, столь ненавидимой Довлатовым, все равно в ней не отыщешь. А патамушта рука, которой написан этот короткий мемуар о Довлатове, у кого надо рука. Виктория Беломлинская была первой питерской красавицей из круга Довлатова-Бродского, позировала художникам, стала женой одного из них, потом отличную прозу писала под псевдонимом Виктория Платова. Она жена художника Михаила Беломлинского и мать писательницы Юлии Беломлинской.

Воспоминания не совсем лестные для адресата и для жены адресата(Лены Довлатовой). Всем, кто религиозно поклоняется Довлатову - "я не виноват". Я-мессенжер. Хотя в формуле "СМЕШИТЬ ВСЕГДА, СМЕШИТЬ ВЕЗДЕ…", как о главном векторе творчества Довлатова есть, наверное, доля правды. И надо было обладать воистину free spirit, чтобы в самый разгар фантастически-грандиозного успеха его книг повсюду в мире, где живут русскоговорящие читатели, воспомнить о нм и его текстах "по-другому". "СМЕШИТЬ ВСЕГДА, СМЕШИТЬ ВЕЗДЕ…" - это неизменное руководство к действию было свойственнo каждому первому с половиной российскому литератору на постсоветском литературном пространстве. Другое дело, что не всем (никому более, в сущности) не удавалось на этой зыбкой почве писать так неотразимо, как это делал герой воспоминаний Виктории Беломлинкой.
А вот в чем соглашусь с Викторией Израилевной без всякого "наверное", а "на все сто", так это в том, что последнее письмо Довлатова Игорю Ефимову есть пример высокой литературы. И что ничего более прекрасного он не написал. В этом страшном прощальном письме - ни привычной чуть кокетливой самоиронии, ничего по-эстрадному забавного, легкоусвоямого, а только мучительное самобичевание, признание такой бездны в собственной душе, таких истязающих ее демонов, и такого ада последних лет жизни, что ...страшно вымолвить... "записки из подполья" Достоевского вспоминаются. Хотя по формату, по пронзительной трагической силе, лаконизму и изяществу (несмотря ни на что) текста, это совсем другое. К слову просто: "властителя дум человеческих", Довлатов, как литератора, вслед за Буниным и Набоковым, терпеть ненавидел.

Кажется, мемуара этого нет в рунете. В любом случае, со мной им когда-то поделился, прислав его мне в формате вордовского аттачмента, недавно ушедший от нас, Игорь Марковиче Ефимов. Стариный, ещ по Питеру, друг Беломлинских, и конфидант  того самого страшного исповедального письма Довлатова к нему, о котором упоминает Виктория. 

Collapse )