?

Log in

Записи Друзья Календарь О себе Предыдущая Предыдущая Следующая Следующая
"Он учил меня жить просто и весело..." - начало - Соня Тучинская
tuchiki
tuchiki
"Он учил меня жить просто и весело..." - начало
Опубликовано в Слово/Word, 88 номер.

Сказать, что текст этот для ЖЖ непомерно длинный - значит ничего не сказать. 15 страниц с принтера - во скоко. Времени не было короче написать. Это уже отдано в один толстый журнал, но выходит этот "толстяк" с периодичностью раз в три месяца. Ну, кто это выдержит, не показывать своего младенчика друзьям и соседям целых три месяца? Поэтому показую здесь. Писалось ради двух последних страниц. Но тем, кто не знаком с "историей" - возможно, что и с самого начала будет интересно. Поделено на два поста.





В воскресенье, 7 января 1962 года, в десять часов утра из Института Физических Проблем выехала новая светло-зелёная Волга. За рулем - начинающий водитель Владимир Судаков, известный среди физиков, как Судак. На заднем сиденье - его жена Верочка, а справа от неё - академик Ландау. Рядом с Верочкой стояла корзинка с яйцами для передачи Элле, племяннице Ландау, живущей в городке физиков, куда собственно, невзирая на предупреждение о сильном оледенении на дорогах, они и направлялись.

Элла, семейные неприятности которой вынудили Ландау поехать в тот роковой день в Дубну, накануне дважды звонила оттуда и просила отменить поездку за ненадобностью, ссылаясь на то, что они с мужем сами могут разобраться в возникшей "ситуации". Но Ландау, обычно не любивший отрываться от физики на всякие житейские дела, на этот раз отчего-то заупрямился и поехал. Это было первое зловещее предвестие приближающейся беды.

Вначале Ландау решил поехать в Дубну на поезде с Савеловского вокзала, куда его обещал подбросить его сосед, друг и соавтор по знаменитому "Курсу теоретической физики" Евгений (Женька)Лифшиц. Однако, опытный водитель Лифшиц, купивший незадолго до этого новую Волгу, ссылаясь на гололед, ехать отказался. Но и это не остановило Ландау. Лифшица вызвался заменить ученик Ландау Владимир Судаков, только что ставший обладателем престижной Волги; ему не терпелось показаться в Дубне на своем новом, да еще с таким легендарным пассажиром, авто.

Авария на Дмитровском шоссе произошла из-за неопытности водителя, усугубленной гололедом. Злостно нарушая правила, Судаков пошел на обгон затормозившего перед ним автобуса, не заметив до начала обгона, что навстречу ему несется самосвал. Шофер самосвала был в отличие от Судакова опытным водителем, и чтобы избежать столкновения, хотел было выскочить на обочину. Так бы и произошло, если бы (по роковой случайности) именно в это время и в этом месте не находилась группа детей. Печка в новой машине работала исправно и буквально за одно мгновение (опять фатальное совпадение) до того, как Судаков пошел на обгон, Ландау снял шубу и шапку. Это многократно усугубило последствия удара пришедшегося в точности на правую сторону машины, к задней дверце которой как раз и была в этот момент прижата бездушной центробежной силой бесценная голова Ландау. Прибывшая через 20 минут "Скорая" подобрала с дороги бездыханное тело Ландау и увезла его в направлении близлежащей больницы. Судаков находился в состоянии сильнейшего шока и повторял, что если Ландау умрет, он выбросится из окна. При этом и он, и Верочка, если не считать легких ссадин и ушибов, практически не пострадали. Поразительным образом, все до одного яйца, уложенные в корзинку заботливыми руками жены Ландау Коры, тоже остались целы. Весь удар принял на себя Ландау. Он был буквально расколот на части. Ранения - травма черепа, груди, тазобедренного сустава - медики московской больницы, куда было доставлено его безжизненное тело, назвали несовместимыми с жизнью.

В тот день Лидия Чуковская, знавшая и любившая «Лёву Ландау» как друга своего мужа, физика Матвея Бронштейна, записала в дневнике: «Не знаю, чего хотеть. Чтобы умер или чтобы выжил. Гению не пристало делаться идиотом. Лучше — мертвым».

В те же трагические дни физики, вставшие на круглосуточную вахту в 50-ой московской клинической больнице, представили медикам в качестве жены Ландау молодую радио журналистку Ирину Рыбникову. В череде его любовниц она была последней, о чем хорошо знала Верочка, в свое время получившая отставку после четырех лет "ситуации" с Ландау, и пытавшаяся, и кажется не один раз, покончить из-за этого с собой. Обо всем этом, в свою очередь был прекрасно осведомлен ее муж, ученик Ландау, продолжавший боготворить Учителя и жить с Верочкой.

Все эти нескучные подробности нам еще пригодятся, не говоря о том, что с их помощью все главные герои нашей истории уже представлены по именам и статусу и ждут, когда ознакомившись с "теорией счастья" мы сможем к ним вернуться.

Итак, "теория счастья" - единственная теория академика Ландау доступная даже самым далеким от физики людям. Он гордился ею и полушутливо сокрушался, что в ханжеском обществе, которому он принадлежал по рождению, эта теория не может быть опубликована наряду с его теорией сверхтекучести или концепцией нейтронных звезд. Но потаенное знание о том, "как правильно строить мужчине свою личную жизнь", не пропало всуе. На манер античных философов он щедро делился этим знанием со своими учениками, но ими не ограничивался. Казенная квартира ни о чем не подозревающего Ландау была нашпигована "жучками", но Советская власть смотрела на разговоры, которые там велись сквозь пальцы. Между тем, отношения с "властью рабочих и крестьян" у Ландау не всегда были столь безоблачны. В 1938 году за "историю с листовкой" будущий академик и нобелевский лауреат был брошен в застенки НКВД, где бы вскорости и загнулся от истощения, если бы через год не был вызволен оттуда благодаря заступничеству своего учителя Нильса Бора и умному мужеству академика и тоже будущего нобелевского лауреата Петра Капицы.

С тех пор Ландау твердо усвоил, что статус советских ученых, несмотря на то, что в нищей стране их с конца сороковых держали на сверх сытном пайке, ничем не отличается от статуса любого советского человека. А ведь "государственный паек" Ландау включал помимо проживания в роскошной двухэтажной квартире о пяти комнатах и свободного доступа к самым разнообразным благам жизни, еще и относительную личную свободу. «Я низведён до уровня «учёного раба…» - невзирая на все сталинско-ленинские премии, звания, и награды, говорил Ландау по поводу насильственного вовлечения его в "атомный проект", от участия в котором он, лучше других понимающий зловещую природу "заказчика", к величайшей его чести всячески пытался увильнуть. К слову заметить, Андрей Сахаров понял в чьи руки он вложил самое смертоносное в истории человечества оружие, только после того, как стал отцом советской водородной бомбы. Ландау понял это раньше, но в сталинское время полный отказ от работы в атомном проекте мог грозить потерей не только свободы, но и жизни, поэтому ему все-таки пришлось участвовать в нем на уровне математического расчета первой советской атомной бомбы.

Можно предположить, что участие Ландау в атомном проекте и было причиной снисходительного отношения "органов" (да и самого Сталина) ко всем вольностям, которые академик Ландау дозволял себе в "личной жизни". После частичного открытия архивов КГБ "по делу Ландау", достоверно известно, что многие разговоры его с учениками, друзьями и любовницами, через прослушки и осведомителей были хорошо известны сталинским костоломам. А говорил он не только о радостях свободной любви, но и неоднократно "нес" на советский строй, называя его не иначе, как фашистским. К слову, когда умер Сталин, Ландау по-детски этому радовался, не уставая изумляться лишь тому, что кого-то из его родных и коллег смерть усатого тирана привела в состояние пессимистического ожидания. Они считали, "что вокруг Сталина все люди гораздо мельче его, и будет только хуже".

Одно из величайших личных достижений Ландау - это создание ранее неведомого советской научной школе типа ученого - раскованного остроумца, лохматого гения, презирающего академическое чванство и тупых приспособленцев от науки. В нем была поразительная, моцартовская легкость, совершенно не вписывавшаяся в чопорный, угрюмый, зверино-серьезный стиль эпохи. В первые послереволюционные годы при всей мерзости новой власти стилистика была другая; были Маяковский, Шагал, Мейерхольд. Во времена Ландау густопсовое рыло режима вполне оформилось, что не помешало Ландау преобразовать одну отдельно взятую науку - физику - в обитель романтики и свободы. Пошли слухи, что где-то можно рассуждать свободно, где-то мнения не навязываются начальством, а вырабатываются в ходе свободных дискуссий, где-то о науке не говорят с точки зрения патриотизма. Лев Ландау сделал науку орудием противостояния властям, и власти были бессильны с ним бороться. К нему, которого по его указке с юности и до седых волос никто не называл по имени-отчеству, а только - Дау, («лан» по-французски - осел. "Какой я к черту Лев с моим теловычитанием, Осел Дау - вот это звучит гордо!") устремились сильные, талантливые молодые физики, для которых он стал объектом почти религиозного обожания.

Однако, мы порядком отвлеклись от "теории счастья".

Пушкин писал Вяземскому: Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. Зная теперь, с каким энтузиазмом Ландау, которого еще при жизни называли гением, со студенческих лет продвигал свою теорию, мы пушкинского завета ничем не нарушим. Существует, правда, опасение, что ошеломительные детали применения этой теории могут потрафить всегдашнему любопытству обывателей к интимной жизни гениев человечества. Опасение существует, но нам придется без размышлений его отбросить. Ведь как уже было сказано, понять, почему эта авария была фатально неотвратима без знания "теории счастья" не представляется возможным.

Неизвестно, были ли в роду Ландау хасиды, но как будто следуя одному из главных положений хасидизма, Ландау почитал уныние тяжким грехом. Но на этом он не остановился. Трагическое мироощущение, свойственное поэтам и философам, было ему абсолютно чуждо. Грубо говоря, великий Ландау, вслед за первым пролетарским писателем и возросшем на его книгах советским обывателем не сомневался, что "человек создан для счастья, как птица для полета". Условие непреходящей радости бытия ( в котором он как бы не замечал имманентно присущее ему трагическое начало, обусловленное хотя бы тем, что любая жизнь неминуемо кончается смертью), он вывел в поражающей своей почти идиотической простотой формуле: "СЧАСТЬЕ = РАБОТА + ДРУЖБА + ЛЮБОВЬ".

Смысл, вкладываемый Ландау в первые два слагаемых этой формулы, ничем не отличается от конвенциального. А вот на третьем - Любви по Ландау - придется нам задержаться подольше.

Ученики и близкие Льва Ландау свидетельствуют о его навязчивом пристрастии к классификациям самого разного рода. Он классифицировал типы зануд, присутственных мест, наук, а также мужчин и женщин. С науками Ландау разобрался одной фразой: “Науки бывают естественные, неестественные и противоестественные”. К последним он, в числе прочих, относил психологию и филологию. А вот к классификации женщин он подходил куда серьезней. Женщины по Ландау делились на 5 классов.

I класс. «Красивые». Невозможно оторваться.

II класс. «Хорошенькие». Хочется смотреть.

III класс. «Миловидные». Ничего особенного. Можно и не смотреть.

IV класс. «Выговор родителям». Лучше не смотреть.

V класс. «За повторение – расстрел». Не хочется смотреть.

Идя по улице, он мог вдруг выбросить вверх 2 или 4 пальца — этим он сообщал собеседнику класс идущей навстречу женщины.

Известен случай, когда он сказал одному диссертанту, что приедет в Ленинград оппонировать его докторскую, только в том случае, если ему подыщут на время пребывания там подходящий объект женского пола. Бедный диссертант, чрезвычайно скромный и уже не молодой человек, носился по городу и обзванивал знакомых, пытаясь выполнить заказ. Наконец, нашли какую-то даму, но Дау, едва бросив на нее взгляд, дал знать, что выбор его не устраивает. К чести Ландау защита диссертации прошла успешно.

Ландау был закоренелым атеистом, и его единственным божеством, вернее, богиней была теоретическая физика - безраздельная владычица его души. Однако, фетишу женской красоты он поклонялся с не менее языческим усердием. Недаром среди молодых физиков ходила легенда, что он записывает адреса и телефоны знакомых женщин не в алфавитном порядке, а в порядке убывания красоты. Если принять это за правду, то первыми в его записной книжке должны идти телефоны подавальщиц московских ресторанов. Именно среди них, как казалось Ландау, чаще всего попадаются женщины первого класса, блондинки с чуть курносыми носами, что особенно импонировало его мужскому вкусу. Он любил повторять, что завидует физику Марку Корнфельду, который якобы имеет большой успех у московских официанток.

Сам Ландау, неправдоподобно худой, с ужасающе неправильным прикусом и с глазами, полными вечной еврейской иронии, к вящему его огорчению, не пользовался у московских подавальщиц ни малейшим успехом, тем более, что они понятия не имели о его принадлежности к племени "богатых и знаменитых". Так что приходилось "осваивать" красивых интеллектуалок, водя их в те самые рестораны, где их вполне могли обслуживать отвергшие Ландау подавальщицы. Из красавиц первого класса под рукой всегда были жены молодых физиков, аспирантов Ландау, такие, к примеру, как Верочка Судакова. На интеллигентных молодых женщин его обаяние удесятеренное блеском его имени действовало, как правило, безотказно.

Итак, по Ландау, чтобы быть счастливым мужчине необходимо примерно треть своего свободного от работы времени тратить на любовь с женщинами первого класса. Любовь делилась на две стадии. Первая - "освоение", то есть ухаживание за женщиной с целью ее благорасположения. Вторая - "ситуация" - половые отношения с уже "освоенной" женщиной. Как только влечение к избраннице ослабевает, для непреходящего ощущения радости бытия необходимо искать другой объект "освоения" и входить с ним в "ситуацию". Справедливости ради отметим, что мужской шовинизм был при этом Ландау совершенно чужд. Равные права распоряжаться своей судьбой, следуя исключительно личным склонностям и влечениям, он признавал и за женщинами, в том числе, и за женами. Мужчины, в зависимости от того, что они больше всего ценили в женщинах, тоже подвергались классификации. Себя Ландау натурально причислял к красивистам, то есть к тем, кому важно, чтоб и лицо и фигура женщины были, как та рыжая телица для Храма, без изъяна. По аналогии с этим, были еще фигуристы, мордисты, и даже ногисты. А тех, кто говорил о единении душ, как условии любви, Ландау презрительно называл "душистами".

Элевтер Андроникашвили, брат знаменитого Ираклия Андронникова, физик-теоретик из Грузии, сказал ему как-то:
“Дау, может быть, вы и не язычник, но уж наверняка вы, как минимум, магометанин, потому что ваша теория по вопросу о взаимоотношениях с женщинами полностью вас разоблачает”.
Ландау возразил:
“Я не отрицаю, что я красивист. Но это ещё не значит, что я магометанин. Зато вы - типичный душист, и я вас за это презираю! Фу! Как можно быть душистом?”
Тут Дау театрально-громко обратился к проходившим мимо сотрудникам Института Физических Проблем:
“Послушайте, у нас объявился новый душист! Это Элевтер, который больше всего ценит в женщине душу вместо того, чтобы любить её за красоту! А ещё грузин! А ещё усы носит! Как вам не стыдно быть душистом!”

Мужчины-подкаблучники, безвольные и слабые особи, никогда не изменявшие своим женам из элементарного страха перед ними, выделялись Ландау в особую категорию. В какие-либо другие причины оставаться верным собственной жене Ландау категорически отказывался верить. Из боязни стать подкаблучником, то есть потерять личную свободу, Ландау в юности решил, что никогда не женится.

Если не знать деталей личной биографии Ландау, то можно представить себе, что его донжуанский список мог бы соперничать с пушкинским, и что, по-крайней мере, большую часть своей жизни он прожил холостяком.

На самом же деле, молодой Ландау, так рано и так много уже достигнувший в науке, был ужасающе застенчив и робок с женщинами. "Теория счастья" уже существовала, но никак не находилась та, на ком можно было ее опробовать. Неудачи с женщинами преследовали его так упорно и неотступно, что он заговаривал о самоубийстве. Все изменилось в 1935-ом году, когда он связал свою жизнь с инженером-химиком (да, да, просто напрашивается из Бродского...) харьковской шоколадной фабрики, Конкордией Дробанцевой. По-домашнему - Кора. Эта была первая женщина, которую поцеловал 27-летний Ландау, тогда - молодой профессор Харьковского университета. Кора действительно была и долго оставалась замечательной красавицей, и, именно что первого класса, о чем без лишних слов свидетельствовали белокурые волосы, вздернутый носик и ослепительно белозубая улыбка. Кто-то из харьковских коллег Ландау рассказывал, что какой-то работяга, выйдя из института и увидев идущих рядом роскошную цветущую Кору и щуплого сутулящегося Дау, сказал: «Такая баба, и зря пропадает».

Ландау, между тем, вел себя как истый джентльмен, неумеренно восхищался красотой избранницы, читал ей стихи, и не приходил на свидание без огромного букета роз. Это выгодно отличало его от первого мужа Коры, который, хотя и был, под стать жене необычайно пригож собою, время от времени не гнушался запустить в нее утюгом за плохо отглаженную рубашку. Кора с Петей жили на главной улице Харькова, и по вечерам муж говорил жене: "Пойдем пройтица".

Можно представить себе, какое ошеломляющее впечатление произвел на молодую женщину ее новый кавалер с горящими черными глазами и странным именем Дау. К тому же до нее уже дошли слухи, что он - гений, но она не была уверена, хорошо ли это для семейной жизни, которую ей пора было обустраивать. В первые же дни знакомства он ошарашил ее "Теорией счастья", но вот что по по-настоящему напугало ее, так это взгляды Ландау на супружество. "Брак - это кооператив, он убивает любовь. А женщина, которая хочет женить на себе мужчину, занимается кооперативным шантажом... Прекраснейшее слово - «любовница» . Оно овеяно поэзией, корень этого слова «любовь». Не чета браку. Брак есть печать на плохих вещах!". Еще он говорил, что влечение не может длиться вечно, и даже долго, а иначе оно выродится в скучную привычку. Тем не менее, можно, если уж так приспичило, и жениться. Но когда любовь иссякнет у любой из сторон, разбегаться не обязательно, и даже не нужно, особенно, если есть дети. Муж и жена не просто не должны мешать друг другу обрести новую любовь, но должны всячески содействовать этому. Именно это привносит гармонию в семейный союз двух людей и защищает его от скорого распада, то есть - развода. Она пугалась, и спрашивала, почему же все вокруг женятся и живут обычной жизнью. А он говорил, что они, мол, дураки, постники и зануды. А он не такой. Кора была красивая, хозяйственная и недалекая. Ландау знал это и был вполне доволен своим выбором. Но на любые ее бабьи претензии до конца своей сознательной жизни, то есть до 7 января 1962-го года, отвечал одной и той же дурацкой присказкой: Я не такая, я иная, я вся из блесток и минут.

Но иногда он цитировал Маркса, и это ее успокаивало, делало странного Дау классово близким, своим. Кора была правоверной комсомолкой, а потом и коммунисткой. Заточение любимого в НКВД-эшную тюрьму в 38-ом году, когда на ее удачу, (а то бы отправиться ей вслед за мужем), они еще не были женаты, не повлияло на силу того бескорыстного чувства любви, которое она испытывала к советской власти. В первоначальной рукописи своих воспоминаний она признается, что взгляды Ландау на брак делали ее мечту о создании семьи почти нереальной. "Дау недооценивал, что меня воспитал комсомол!" Да, именно так она и пишет, хотя умный лит.редактор не включил в окончательный вариант Кориных мемуаров "Как мы жили" это дикое признание. Еще в Харькове, она мечтала, чтобы ее возлюбленный вступил в Партию, но получила вежливый, но твердый отказ. Поражает, что заветная мечта любимой женщины столь странного свойства почему-то не оттолкнула от нее молодого Ландау. Воистину, "красота - великая сила"! Еще более невероятно, что вторую попытку склонить Ландау к вступлению в Партию она сделала уже в больнице, когда, спасенный от неминуемой смерти нечеловеческими усилиями физиков и медиков всего мира, он после долгого пребывания в коме пришел в сознание и заговорил. Забегая вперед скажем, что судьба несколько превзошла скромные ожидания Коры, и в больнице Ландау обрел не партийный билет, а медаль Нобелевского лауреата по физике.

Решившись на окончательный переезд из Харькова в Москву, где Ландау работал под началом Капицы в Институте Физических Проблем, Кора пошла на невиданный для советской женщины-коммунистки шаг. Она "подписала" составленный Ландау "брачный пакт о взаимном ненападении". Пакт был соглашением, который предоставлял мужу и жене равные права в выборе, как теперь бы сказали, сексуальных партнеров. Пакт накладывал категорический запрет на сцены ревности и оговаривал систему штрафов (Ландау отдавал Коре 70% своих доходов. Штрафование предполагало высчитывание из этих выплат за оскорбительные высказывания о любовницах мужа). Тайная надежда Коры о том, что живя "нормальной семейной жизнью", он забросит свои холостяцкие теории, не оправдалась. В 1946 году Ландау стал действительным членом Академии Наук. В том же году у них родился сын, Игорь, (Гарик) но, увы, в "личной жизни" Коры это ничего уже не могло изменить.

Грустное знание жизни подсказывает любому взрослому человеку, что "теорию счастья", даже не подозревая о ее существовании, на самом деле исповедают миллионы мужчин на земле. В этом вопросе от академика Ландау они разнятся тем, что почти ни у кого из них не достает - во-первых, дерзости трубить об этом на каждом углу, как это с юности и до 7 января 1962 года делал Ландау, а во-вторых, возможности, старея, продолжать успешно "осваивать" обладательниц молодых тушек, как это опять-таки легко удавалось Ландау. Невероятная внутренняя свобода, принадлежность к загадочно-романтическому племени физиков-теоретиков, разящее остроумие, детская страсть к эксцентрическим выходкам, знание нескольких европейских языков, аристократическая простота в обращении, наверное играли в этих победах решающую роль. Вместе с тем, на беспримерном личном обаянии Ландау с давних, еще доакадемических времен, лежал отблеск таланта, удачи и денег - трех главных составляющих успеха у женщин во все времена и у всех народов.

Окончание здесь
Оставить комментарий