?

Log in

Записи Друзья Календарь О себе Предыдущая Предыдущая Следующая Следующая
"Беспробудное детство" Эдуарда Бормашенко - начало, написанное после конца - Соня Тучинская
tuchiki
tuchiki
"Беспробудное детство" Эдуарда Бормашенко - начало, написанное после конца
Если вы любите тексты Бормашенко, как люблю их я, читайте в израильском "22" "Беспробудное детство" Бормашенко.

Это первая часть - с малолетства и до времени окончания Университета - его прекрасной автобиографической прозы "Сухой остаток". К сожалению, этот "зачин" не вошел в его книгу, так как был написан позже второй части автобиографии, то есть, после издания книги, куда эта вторая часть, помимо прочего разного, вошла.

В том, что этот текст есть ничто иное как проза, можно убедиться взяв навскидку любой отрывок.
Ну, хоть бы вот этот - о маме. Миллион раз мы читали об "аидише маме". Но эту маму, бормашенковскую, ни с кем не спутаешь. Воспомнена она пронзительно и нежно, но без грана тех розовых соплей, которыми так грешат подобного рода воспоминания... А вместе с неповторимым обликом мамы воссоздаются (просто по дороге) уникальные приметы харьковской жизни 60-х, 70-х, 80-х годов.

Или прелестнейшее описание "первых любовей". Так об этой деликатнейшей материи может говорить только литератор. "Удостоверения' на это звание после "Беспробудного Детства" Эдуарду Бормашенко не требуется.

Целиком "Беспробудное детство" читать в "22" - http://club.berkovich-zametki.com/?p=14012

--------------------------------------------
Выборочно из главы "Мама":

Мама – миниатюрна, изящна; глаза ее, даже очень уставшие, светятся сухим светом. Космос нашей семьи – не Лапласова машина, а живой организм. Мама - его неровно пульсирующее сердце, бьющееся для меня и папы. Когда папа с ней разведется, а я стану религиозен, сердце остановится. Мама много курит и пьет чернейший кофе. Она учит математике медсестер, сельских, круглолицых девчонок, приехавших в Харьков за счастьем.

Счастье в их представлении выглядит так: получить диплом медсестры и выйти замуж за лейтенанта. В Харькове – десяток военных училищ, набитых крепкими, деревенскими же самцами, усердно поливающими Шипром красные, еще гладкие шеи. Если мечты сбываются, и жар-птица схвачена за хвост, мамина ученица, уже беременная, отгуливает заполошную свадьбу и уезжает с лейтенантом на "точку" в Сибирь или в Среднюю Азию. На "точке" - сотня солдат и дюжина офицеров, осточертевших друг другу до крапивницы. Там лейтенант спивается, а медсестра подвергается перекрестному опылению форменными и бесформенными особями и особистами.

Нетраченные цивилизацией, крепенькие девочки бежали от сенсорного голода и идиотизма сельской жизни в Харьков. Барышень селят в общежитии, разлегшемся на верхних этажах училища; в нижних – аудитории, в них - скелеты и желтые, пыльные плакаты, живописующие разделку человечины. В мамином кабинете – проволочные кубы и пирамиды. Мама сделала их сама.

Город и общежитие за считанные месяцы мочалили розовощеких хохлушек, обрушив на их головушки премудрости геометрии Погорелова, учебника анатомии и храма Каджухаро, стирая из сознания сестричек и ответ на главный вопрос "почему нельзя?" и сам вопрос. Вульгарно размалеванные дрянной косметикой барышни споро утрачивали человеческий облик, ибо человек это существо, знающее, что чего-то нельзя.

Но им и везет. Они встретили маму. Мама возится с ними, как со щенятами, учит не похабно одеваться по-городскому и стирать нижнее белье, упорно запихиваемое под общежитейские матрасы, устраивает им викторины и КВНы, печет на дни рождения пироги и принимает сердечные исповеди. Сестрички ее обожают и побаиваются. Страх и обожание охотно образуют гармоничный, прочный симбиоз.

Сестер милосердия заставляют носить белые накрахмаленные халаты и ортодоксальные косынки. В убеленных коридорах медучилища и летом – зима, проталкиваясь к маминому кабинету, прокладываешь лыжню. С высоты моего мелкого роста круто- и белобокие сестрички глядятся чесночными головками...

Возвращаясь с работы, мама надраивает квартиру так, что пятнышко на кухонной клеенке раздражает и велит его немедленно и суетливо затереть. Нежилым порядком мама укрывается от хаоса, разбойничающего за порогом и рвущегося в дом; но это – слабая защита. Мама упорно пытается приучить меня к опрятности. Безуспешно. Я – неряшлив и неизящен. И таким останусь навсегда. Я начинаю придирчиво следить за своей внешностью, когда это перестают делать другие....

Мама – необычайно музыкальна. По вечерам изредка садится за немецкое пианино – "Шредер"- единственный предмет роскоши в нашей квартире. У мамы абсолютный слух, и она легко подбирает мелодии без нот. Под нами расположилось семейство Волковых. Алик – профессиональный пианист и часами разучивает на рояле концертные программы, неутомимо, неумолимо и непреложно спотыкаясь десятки раз на одном и том же месте. Мама не выдерживает и сбегает по лестнице к Волковым: Алик, ну как же ты не слышишь? Это же не может так звучать, а надо вот эдак…

По вечерам мама замирает с сигаретой в руке, устремив взгляд перед собой, разглядывая свою, лишь ей доступную тьму.

Из других глав:

Мы с Катей сидим за одной партой, и она невзначай касается меня рукавом или ножкой. В этот момент приподнимаются на цыпочки и теряют четкие очертания: доска, залепленная козявками логарифмов, учительница, гневно проповедующая классу математическую премудрость, и портрет сердитого Лобачевского. Мне приоткрывается тайна мира, заслоняющая его невостребованную осмысленность.

Катя читает мне стихи замордованных и потому не прощенных советской властью Мандельштама, Пастернака, Цветаевой. Мир сгущается и напружинивается между Катиными голосовыми связками и моими барабанными перепонками. Отар Иоселиани говорил, что из всех видов контакта между людьми: прикосновения, взгляда, речи, слово – самое грубое. Я думаю, что это не совсем точно; самое проникающее и опасное, ибо нестираемое, это - так. Катя и сама пишет даровитые стихи:

Забавник, песенник, мечтатель,

Сухие кисти длинных рук –

Моих приятелей приятель,

Все повидаться недосуг.



Мы чаю крепкого заварим

Свечу оплывшую зажжем

На кухне маленькой и старой

Беседу мерно поведем



Прозрачно догорает лето.

Перебираем просто так

Работу, музыку, поэтов,

Друзей, погоду и собак.



Грустить мы будем и смеяться,

Да все нам как-то недосуг…

И только изредка мне снятся

Сухие кисти длинных рук.

Это - про меня. "Сухие кисти длинных рук" – точно и хорошо.

Я ношу за Катей портфель и провожаю к колченогой избушке, сбитой из деревоплиты на поселке Герцена. Катин отец - художник, мы смотрим альбомы экспрессионистов. Любовь у нас не сложится. Катя предпочтет яркого, сероглазого атлета из видной диссидентской семьи. Сейчас мы живем в Израиле в десятке километров друг от друга. Чай завариваем редко и при встречах едва узнаем друг друга....

Для того чтобы заполировать мою математику, папа отдает меня на лето в учение другу юности Марку Перельману. Марк подсаживает меня в пару к Ире Эйстрах, поступающей на мехмат. Ира смышлена, остроумна, у нее остренький подбородок и нетравоядная улыбка лисички-сестрички. Она играет на гитаре, поет и пишет стихи, прошитые талантливыми строками. Я обречен. По дороге с урока я бегаю вокруг Иры большими кругами, как овчарка колли вокруг вверенных ей баранов, травлю анекдоты, каламбурю и сочиняю буриме. Я влюблен, Ире хочется замуж.

Я поступаю с первого экзамена, Иру проваливают, и она оказывается на вечернем отделении. Мы почти не расстаемся. Физфак меня интересует очень мало. Тем более, что первого сентября в деканате объявляют: вместо занятий первокурсники отправятся в колхоз, к черту на рога, в село Соколово. Приезжаем в Соколово в дождливый сентябрьский день. Посреди чиста поля - барак. Вокруг барака бегают заросшие грязью, поджарые четвероногие. Знакомимся с бригадиром Васей Процыком, кепкастым дядькой, неопределимого по морщинистому лицу возраста. Я любопытствую: "Василий Дмитриевич, а почему у вас собаки такие тощие?" - "Это – свиньи", - равнодушно отвечает Процык.

Захожу в барак. Там уже расположились физфаковцы, приехавшие неделею раньше нас. Кто-то дергает гитарные струны, кто-то слушает транзистор, в углу тискают попискивающую девицу. Посреди этого переливающегося звуками и насыщенного запахами, сдавленного бараком пространства, на кровати с панцирной сеткой сидит невысокий, бледный юноша и спокойно, без тени рисовки читает "Алгебру" Ван-дер-Вардена. Не всякая ученая птица долетит до середины этой книги и в кабинетной тиши, а тут вот, под тренькание гитары и воркование барышни сидит себе человек и сектантски просветленно и отрешенно читает Ван-дер-Вардена. В прежней жизни я таких индивидов не встречал. Его зовут Миша Креславский. Он пишет стихи, в которых органично поселяется отмененный большевиками Бог:

…И сотворил я Божий храм,

Из самой сокровенной сути,

Из этой духа зыбкой ртути,

Дабы творить молитвы там.


Чтоб утром душу возвышать

Пред многотрудными делами,

Чтобы молитвой вечерами

Закат усталый провожать.


В нем в час полуденный для битвы

Я силы грозные черпал

И полночью, в бреду молитвы

Я страстно бога призывал.


В мой храм порой являлся Бог

И осквернял его, как мог.

И где советский интеллигентный юноша мог так интимно познакомиться с Богом? Уму непостижимо. С того самого барачного знакомства нас связывает вязкие, непрозрачные отношения. Когда я разведусь с Ирой Эйстрах, Миша почти без зазора на ней женится, по-моему, не будучи ни капельки влюбленным. Можно потревожить тень старика Фрейда и по желанию развести тонкую или грубую психологию, но все участники этой драмульки живы, и я скромно прижимаю на клавиатуре точку.

Мы работали на колхозном току до невозможности к вечеру растянуться на койке. На вопрос о бане Процык отвечал: "в субботу – баня". Телефон в Соколово был только в правлении колхоза. Единственное развлечение – вечерние танцульки. Переминавшиеся сельские девушки, недоехавшие до медучилиша, были жалки потугами на городской, обольстительный жанр; на лицах парней кисла неспешная, настоенная, холопская злоба, прорывавшаяся, как чирей, непременным мордобоем, венчавшим культурное мероприятие.

В Соколово ко мне приехала Ира и привезла с собой легко ступающую за ней по жизни удачу. Она всегда вытягивала на экзаменах единственный билет, на который знала ответ. В тот же день нас всех досрочно отпустили в Харьков. Начался первый семестр. Я сдаю сессию на пятерки, но учусь дурно, бесстрастно. Мне интересна Ира, а не механика и аналитическая геометрия. На лекциях я жду момента, когда можно будет рвануть к телефону-автомату и набрать ее домашний номер. Главная задача дня – наменять побольше двухкопеечных монет, ухающих в утробу телефона.
Оставить комментарий