Соня Тучинская (tuchiki) wrote,
Соня Тучинская
tuchiki

Бонни Эм и другие


Бон, Вивьен, Найоми, Дженнифер.  Всех  учителей русской эмигрантской  школы объединял схожий образ мыслей, с юности внушенный им на кафедрах гуманитарных наук американских университетов.

Бон была воинственной лесбиянкой, ненавидящей  белых мужчин и созданный ими капиталистический мир.  Вивьен - такой же воинственной феминисткой, ненавидящей Америку и активно митингующей  в свободное от работы время под анти-американские речевки. Найоми стояла в пикетах у магазинов, торгующих изделиями из натурального меха. Убежденная веган Дженнифер, принципиально выживала на чечевичной похлебке, и не ела даже мед, чтобы не совершать преступление перед пчелами.

Свои “продвинутые” взгляды на мир учительницы несли в класс.  «Еб-тые на всю голову», - доступно формулировали свое отношение к этим взглядам их ученики. Вначале, эта бредовая зацикленность на губительных для человечества идеях,  казалась мне, да и сейчас кажется, признаком некоторого повреждения ума.  Но по прошествии времени начинаешь видеть в тех же самых людях что-то другое, что-то помимо этого. Видишь разнообразно и захватывающе интересные персонажи американской жизни.

 

Вивьен ненавидела Америку давно, еще со времен своей берклийской юности. В классе, под видом обучения русских эмигрантов английскому, она занималась прямой политической пропагандой. Когда началась первая иракская, пыталась сманить на участие в антивоенном митинге целый класс. Ненависть к мужчинам образовалась у Вивьен значительно позже, после того, как ее вероломно, на пороге 50-летия, бросил муж. Это событие несчастным образом налажилось на известные у женщин возрастные изменения. Все вместе привело к необратимому перерождению психики. Это, конечно, предположение. А иначе, чем еще можно объяснить факт ее вступления в ряды американских феминисток, маниакально продолжающих бороться за равноправие женщин там, где оно давно установлено?  Больше сказать о Вивьен нечего.

Найоми, помимо борьбы за права пушного зверя, умела говорить и петь на трех языках – русском, французском и испанском. Три года после окончания Колумбийского университета жила в Ленинграде. Пыталась переводить на английский стихи Бродского. Любила Гребенщикова, Розенбаума и Михайловский Сад. «Дай мне напиться железнодорожной воды» - пела она, аккомпанируя себе на гитаре,  ни разу не сбившись на чудовищном для американского уха буквообразовании «железнодорожный». Косметику Найоми презирала, рано проступившую седину не закрашивала,  стриглась же всегда одним манером - под горшок, и выглядела, если смотреть издалека, как уличная бомжиха.  Разностилевые  предметы туалета покупала за гроши в магазинах «Армии Спасения». Верхней одежды она принципиально не признавала. Если холодало, одевалась многослойно: на один немыслимый байковый кафтан натягивался другой, не менее причудливый, но больший размером, а сверху все обматывалось длинным, диковинной расцветки шарфом. Однажды она пришла в школу в ночной рубашке. Вернее – в юбке, натянутой на ночную рубашку. Это значило, что ей пора совершить поход в прачечную. Если из- под подола  у нее мелькали  носки разного цвета и даже фасона, на это уже никто не обращал внимания. Все понимали, что ей лень было копошиться утром в выстиранном белье, чтобы подобрать пару. Ко всему этому, она постоянно опаздывала. При отсутствии обычной женской привлекательности, было  в ней нечто большее. Какая-то эксцентричная красота и обаяние истинно артистической натуры. С учениками она обращалась фамильярно, почти по-родственному. Они звали ее «Найомка», и прощали все, и  дикую, на их эмигрантский взгляд, одежу, и анти-меховую агитку, и опоздания, и безалаберность.В классе начинающих, где она вела английский, можно было  вязать шарфы, дергать брови,  и писать письма маме на Украину.  Женщины секретничали с ней по-русски; Изъяснялась она на "языке Пушкина" не как иностранка, выучившаяся  чужому языку в университете, а свободно и рассковано, только чуть более высокопарно, чем сказали бы мы в той же ситуации. В Ленинграде у нее был какой-то сумасшедший  роман, чуть ли ни с самим Гребенщиковым.  «Он был мил моему сердцу» - говорила она, рассказывая об этом. Когда она читала русские стихи, от нее нельзя было оторвать глаз. «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухо провинции, у моря…» - это было ее любимое.

Субтильной Дженнифер носили из дому еду. Как в больницу. В  пластмассовых контейнерах. Щи на свиной грудинке, голубцы, цыпленок табака. В классе всегда находились женщины, мечтавшие, чтобы худенькая, как подросток Дженнифер набрала вес. Разъяснения по поводу ее строжайшего вегетарианства  не возымели никакого действия. Тогда она выучила по-русски фразу - «Я не ем ничего, что имеет лицо».  Это сработало, как универсальное средство от тараканов. Контейнеры прекратились. Не салат же из помидоров в них носить. Вселенски, до самоотречения,  отзывчивая, Дженнифер, кроме мира животных, птиц и насекомых, сочувствовала и отдельным представителям своего биологического вида. Каждый выходной  она брала из детского дома двух девочек. Мама девочек-сестер  сгинула в неизвестном направлении. Папа никогда не существовал как юридическое лицо. Дженнифер гуляла с ними в Голден Гейт парке. Покупала им гамгургеры и игрушки. Водила в зоопарк и в кино….

Если я сейчас не остановлюсь, то навряд-ли когда-нибудь доберусь до конца этого волнующего повествовании.  Правда, остается еще Бон. А когда речь заходит о таком уникальном явлении, как Бон, хочешь, не хочешь, а параграфом никак не отделаешься.

Бон Миллер, по прозвищу Бонни М, числилась у нас Инструктором по трудоустройству. Она обучала студентов «выпускных» классов методике поиска  работы. Для этих целей мы выписывали  для нее утреннюю газету, в которой печатались объявления по найму. В те стародавние времена работу искали по объявлениям в газете, а вызов на интервью получали только по телефону. Давая советы, по прохождению интервью, она любила напоминать  классу о необходимости принятия душа и смены нижнего белья, непосредственно перед решающим выходом  из дому.  Учащиеся усматривали в этом оскорбительное для русской общины подозрение в несоблюдении элементарных норм гигиены. Она – абсолютную необходимость, основанную на ежедневном опыте общения с новоприбывшими русскими эмигрантами. Вообще-то, работу свою она выполняла добросовестно, хотя и переносила ее, как впрочем, и самих учащихся, с трудом. Они платили ей тем же.

В пику расхожему мнению о мужиковатой внешности женщин этого типа, тридцатисемилетняя  Бон Миллер малым ростом и худобой напоминала ученицу средней школы. Образ довершала длинная, пушистая коса, по девичьи перекинутая на грудь. Когда она сердилась, что случалось довольно часто, коса  отбрасывалась резким движением за спину, а в крапчатых глазах неопределимого цвета занимался какой-то нехороший огонек, в редких случаях разгоравшийся в  сполохи яростного гнева. Однажды, гнев этот обрушился на меня, причем по причине совершенно  анекдотической. Анекдотической – в прямом смысле этого слова. 

У меня в тот день полетел хард диск и я пол-дня фланировала между кухней и телефоном, изнывая от вынужденного безделья. Неудивительно, что когда на кухню заглянула Бон, я радостно предложила  ей кофе, а для оживления начавшегося разговора - ознакомила с коротким, как народная поговорка, анекдотом, который мне самой казался верхом остроумия.  «Если изнасилование неизбежно – расслабьтесь и получите удовольствие» - вот что я сказала, старательно, хотя и не очень умело переведя невинную шутку на английский.  Для вхождения в тему, надо знать, что сцена на кухне имела место быть в первые месяцы моей работы в школе и о непримиримой «классовой» ненависти своей собеседницы  к сословию мужчин я тогда не имела ни малейшего понятия.

Через секунду, по отброшенной косе и полыхнувшему в глазах зареву, я поняла, что совершила ужасную, непростительную ошибку. «Nevermore, nevermore»*, - в бешенстве повторяла она, как заклинание. Как будто «Ворон» каркал в рефрене у Эдгара По. Я оцепенела от ужаса. В ушах у меня зазвенело и на какое-то короткое время я перестала ее слышать. Наконец она выдохлась и с тихой укоризной в голосе закончила:  «Это ужасная шутка… она придумана в твоей стране мужчинами, которые доминируют над женщинами… этот отвратительный акт над женщиной  - это как они показывают свое доминирование». По крайней мере, именно так, слово за словом, удалось мне перевести для себя  последнюю часть ее страстного монолога.

Урок, который я получила, был наглядным и запоминающимся. С тех пор свое неуемное стремление к  раскованному и свободному общению я осуществляю  исключительно в русскоязычной среде…

Бон жила со своей любимой в предместье Беркли. По недоразумению, из которых и состоит жизнь, подруга ее звалась нежным именем Джулия.   Джулия являла собой классический образец женщины-воительницы. Мужская походка. Высоко бритый затылок, переходящий в короткий ежик. Квадратные татуировки на мощных предплечьях. На жизнь она зарабатывала игрой на гобое в оркестре женской филармонии. Напрасно было бы искать в  репертуаре этого  загадочного учрежденья  Баха, Моцарта или Бетховена. Заведение было строго сегрегированно по половому признаку.  Величайшие композиторы прошлого не допускались на эту сцену по умолчанию, так как имели несчастье родиться мужчинами, а  значит, по определению, принадлежали к группе доминантных самцов. Именно так, независимо от их вклада в историю человеческой цивилизации, именовала Бон с подружками всех белых гетеросексульных мужчин. Вместо произведений великих композиторов девушки воодушевленно исполняли музыкальные опусы их жен, сестер и своячениц. В самой идее этой конторы таился какой-то незамутненный идиотизм.  Помнится, что в программке, которую мне довелось держать в руках, числилась Фани Мендельсон и Клара Шуман. Когда в первом же сезоне исчерпались произведения музыкально одаренных родственниц европейских гениев, их пришлось заменить абсолютно неведомыми широкой публике  именами. Имена были, разумеется,  исключительно женскими.

 

Все рассказанное о Бон до этого, относится к несущественным и малоинтересным подробностям ее жизни, в сравнении с тем, о чем я только еще собираюсь поведать.

Главным же и  бесценным сокровищем ее души, ее созданием и отдохновением,  возлюбленным ее детищем была «Китка» - хоровой коллектив славянской народной песни. Хор был, разумеется, женский. Где, когда, и при каких обстоятельствах заразилась она этой страстью к восточно-европейскому  фольклору, неизвестно. Известно только, что на первых курсах университета она брала русский и что прабабушка ее, спасаясь от погромов на Украине,  перебралась  в Америку в начале прошлого века. Концерты «Китки» проходили  в церквях или общинных центрах при полном аншлаге. Зрелище это было в чем-то сюрреалистическое: Хористки, все как одна – мужененавистницы, и в подавляющем большинстве -  с близорукими еврейскими глазами, обряженные в вышитые сарафаны с высоким лифом  и высокие кокошники, слаженно и верно затягивали русское, старинное, о девушке, насильно выдаваемой замуж:   «Матушка, матушка, что во поле пыльно, сударыня матушка что во поле пыльно…. «Паноптикум, окружавший меня в Питере продолжается, но только в другой форме»,  – радостно думала я, глядя из первого ряда на свою сослуживицу в кокошнике и мгновенно  прикидывая, что песне этой не меньше двухсот лет, так как ею заслушивался  еще молодой Пушкин.

Как-то я поделилась с ней  одной заветной записью  концерта Дмитрия Покровского, которая начиналась со знаменитой плясовой -  «Кудри вьются вдоль лица, люблю Ваню молодца». Она сдержанно поблагодарила, но в репертуар не включила. Хотя звонко голосящие  девушки Покровского, не только саму Бон, прекрасно разбиравшуюся в этих делах,  но и любого, должны были «забирать»  своей подлинностью и очевидной  близостью к фольклорному первоисточнику. Думаю, что ни в чем, кроме молодеческой удали, не повинного Ванюшу, зарубил тот сидящий в ней идеологический цензор, который, увы, часто одерживал верх над ее безупречным вкусом.

И все-таки в жизни Бон наступил момент, когда непримиримый цензор, умолк, а  идеология отступила перед вечными  и непреложными законами естества. Да что, идеология. Ее неизбывная страсть к славянской песне – и та на время отошла на второй план.

Придется рассказать все, с самого начала. К  39-ти годам Бон овладело страстное желание стать матерью. Искусственное оплодотворение в то время не оплачивалось ни одной медицинской страховкой и Бон пришлось воспользоваться доморощенной методикой, о которой мне не хочется здесь распространяться. Несмотря на дружное сопереживание всего учительского коллектива,  все предпринятые попытки оказались неудачными. По видимому сказывалась низкая эффективность процедуры, проводимой в  домашних условиях. Бон была безутешна. Желание забеременеть перешло у нее в навязчивую идею. Тогда Джулия, на дух не переносящая женских слез и всякого такого прочего, превозмогла свою природу и прибегла к бескорыстным услугам того же дружественного донора, что и ее незадачливая подруга.  Джулия, совершенно, казалось бы, не созданная для радостей материнства, немедленно забеременела. В кино все было бы наоборот, но у жизни свои законы. Удача, постигшая Джулию, не смогла утолить неизбывное желание Бон самой стать матерью.  Она предприняла последнюю, отчаянную попытку,  и, о, чудо…  Благая весть мгновенно разнеслась по школе.
 
После декретного отпуска  Бон к нам не вернулась.  В «Китке»  ее тоже в ближайшее время не ждали. Мы знали, что они с Джулией переехали  в Сан Франциско, где и произвели на свет, с интервалом в три месяца,  двух младенцев мужеского пола. В том, что оба новорожденных оказались мальчиками сказалась великолепная ирония судьбы. Знамение небесных сфер. Усмешка Того, кто видит все. Выбирайте, что вам больше подходит.

Через пол-года Бон пришла нас навестить. Мы все высыпали на улицу. Двойная коляска была оккупирована парой упитанных младенцев. Один был  заметно миловиднее другого. «Да-а, - думала я, - вот как легла карта; годиков, этак, через пятнадцать, этим мальчуганам неизбежно предстоит пополнить собой ту самую группу… белых, доминантных…».  Оба дитяти блаженно пускали пузыри, умильно обнажая в улыбке беззубые десны, и разглядывая нас в две пары ясных, младенчески синих глаз. Бон переменилась. Заметно расширилась в талии. Приобрела женскую повадку. По прежнему роскошная коса ее была теперь неподвижно закручена на затылке в тяжелый, каштановый узел. Опасные всполохи в глазах погасли, как не было. Их заменило невозмутимое спокойствие.  «Which one is yours?»,** – тихо спросила я, заранее зная ответ. «The cuter one»,*** –  ответила она с улыбкой.


* -   Никогда впредь
** -  Который твой?
*** -  Тот, что симпатичней

 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments